Долгой трелью он рвался из недр брошенной на пол одежды.
–Ты у себя?
Выпалила Она, стоило мне пальцем машинально двинуть зелёный кружок на вспыхнувшем экране и сонно буркнуть: «Да…»
Я вполне мог ничего этого не делать. Прикинуться глухим, слепым, мёртвым, наконец, и не вылезать из своей тёплой постели. И в поисках вопящего смартфона не шарить по карманам джинсов с перекрученными гачами, похожих на спаривающихся змей. Потому что только час назад я завалился в кровать. Крепко, как смог, закрыл красные глаза. И желал забыть обо всём, что случилось со мной в течение дня, не принёсшего мне ни капли удовольствия.
Но этот чёртов звонок не дал мне даже этого. Он вернул меня в реальность. Грубо встряхнул и лишил бессознательного, интуитивного покоя только потому, что я оказался кому-то срочно нужен – снисходительным и терпеливым служкой. Тем, кто, жертвуя собой, своим, едва нахлынувшим ночным одухотворением, непременно отзовётся. И как слабый, но приличный человек, конечно всполошится от наката тревожного голоса. Хотя бы потому, что не сказав прежде ни «здрасте», ни «как дела?», ни тем более «я не поняла, ты там чё, уже дрыхнешь?», Она вытащила меня из себя.
Против моей воли.
Нет, её это не смущало. Она всегда спасала лишь себя. Свою потрепанную жизнью душу. И ей было совершенно безразлично, который час и чем я занят. Поскольку точно знала, что если я ещё живой, то обязательно возьму этот вопящий спросонья мобильник.
Потому что у нас с ней так заведено.
Потому что у нас – это условный знак равенства. Между мною и ею. Как две ненадёжные параллельные нитки шаткого подвесного моста, связывающего отвесные берега наших упорно не соединяющихся жизней.
Хотя мы пробовали.
И эти неуклюжие попытки теснее сблизиться нас порядком развлекли. Нет, не страстными – как это случается с истосковавшимися по ласке людьми – жаркими постельными забавами, а походами на вечерние сеансы кино, на которых мы, как розовощекие подростки, страстно целовались…
Конечно, мы прекрасно понимали, что это лишь дурацкая игра и свет в этом затемнённом зале обязательно зажгут. И нам придётся, пряча в себя скомканные чувства, мягко выбираться из амфитеатра. На свежий бездыханный воздух. В оставленную на час с хвостиком действительность. Чтобы уже под руку долго брести под присмотром сутулых фонарей. И в толчее ночных, безликих улиц доигрывать свои, самой жизнью скверно прописанные роли. Нелепо запинаться, и устало остужать друг друга какими-то печальными, давно окоченелыми словами, вдруг пришедшими на ум из пухлых словарей наших разных, ранее развалившихся, брачных союзов.
У нас не было шансов…
Хотя бы потому, что Она не терпела милого семейного благолепия, к которому стремятся, казалось бы, все нормальные, озабоченные поисками счастья, пары. Быстро уставала от бурных любовных приключений и могла неожиданно исчезнуть на день, на неделю, на месяц, без всяких, казалось бы, на то причин. И я никак не мог понять, что с ней происходит. От бессилия злился и возмущённо орал ей вслед глупости. Или, чуть позже, грязно винил её по смартфону, который, как зеркало к лицу покойника, подносил к своим дрожащим губам. Потом маялся ожиданием. С пустыми глазами кружил по квартире, пока в третий раз, очухавшись на кухне с пустой бутылкой в руке, не осознал, что Она неисправима. И мне с её исчезновениями придётся примириться. Запастись терпением на день, на неделю, на месяц и ждать беглянку. Ждать её очередного возвращения. Ждать, когда она выдохнется. Устанет и как заблудшая птица вновь затоскует по моей хрущевской клетке.
По мне…
Бросая меня, она всегда легкомысленно зачёркивала нашу жизнь. Меня. Мои страдания. Мою обнищавшую квартиру, которую смело меняла на разбросанные по всему городу случайные соломенные пристанища. Весело, но ненадолго, там гнездилась. А спустя день, неделю или месяц неизменно разочаровывалась в новых мужчинах. Собирала в кулак свои потрёпанные чувства и возвращалась ко мне. Открывала мою незапертую дверь и с пол-оборота запускала двигатель нашего, временно заглохшего, бытия… И словно ничего не случилось, Она хозяйкой опускала на пол потрёпанную в переездах сумку, спустя день, неделю или месяц своего слепого витания в облаках. Невинно улыбалась. И ослепляла меня таким невозмутимым, чистым взглядом, будто только что вернулась с далёкой загородной свалки, где опорожняла наше переполненное мусором ведро. Смело ластилась. И решительно, как миссионерка, вешающая на шеи простодушных туземцев дешёвые пластиковые распятья, не меньше часа забивала ядовитым враньём мою растерянную душу.
– Милый мой… какой же ты у меня хороший!..
Но я прекрасно понимал, что это лишь очередная вербальная уловка. Искусное плацебо для таких, как я, сбитых с толку милых, бесхребетных мужчин. И ничего удивительного, что эти чертовы пилюли я так охотно и долго принимал…
Однако пять лет назад мы всё же окончательно расстались. Бросили ходить в кино и целоваться под лёгкий шелест лазерных проекторов. Не ссорясь, даже отдалились. Хотя её мультяшная аватарка по-прежнему бесцеремонно вспыхивает на экране моего ночного телефона. И совершенно не заботясь о моём желании её слушать, Она навязывает мне своё, почти всегда дурное, настроение. И я малодушно, мягким бумажным полотенцем, всякий раз терпеливо вбираю в себя все её слёзные монологи. Так, будто мы не расставались и я всё ещё невыразимо очарован этой странной, и не лишённой привлекательности, женщиной… И оттого каждый полуночный разговор с ней отзывается во мне щемящей болью в груди. Слушая часами её мрачные монолитные монологи, я иногда невольно отвлекаюсь и вспоминаю моего друга Николая, который как сводник-режиссёр, дал нам когда-то главные роли в этом грустном спектакле жизни…
***
Чуть больше двадцати лет назад, проходя мимо открытой террасы кафе, Она увидела Николая.
Он сидел напротив меня.
Мы грустно разбавляли водку глотками чёрного кофе. Цепляли друг друга вялыми (с похмелья) фразами под огромным зонтом, бросавшим утреннюю тень мимо липкого стола. И я едва не поперхнулся, когда Она вдруг вынырнула из-за спины Николая. Нежно обняла его, будто этой ночью они были вместе. Звучно чмокнула в щеку и запустила нежные ладони в створ его гавайской, расстегнутой на пару пуговиц, рубашки. Вплеснула в его покрасневшее ухо «привет». Улыбнулась и присела на пластиковое кресло между нами с таким свойским видом, будто лишь на минутку отлучалась в туалет.
Глядя то на неё, то на Николая я был обескуражен. Даже уязвлен оттого, что он скрывал от меня свои похождения с такой яркой женщиной.
Она мне сразу понравилась.
Бегло оценив изломы её немного полной фигуры – плотно заточённой в красный жаккардовый кокон – я невольно оживился. Несколько минут, как пацанчик в женской бане, таращился на неё с открытым, влажным ртом. И даже не задумывался о масштабах пагубной мизантропии, которую эта встреча может мне нанести. Смело представлял, как с жаром дембеля наброшусь на неё, если Она вдруг сжалится надо мной, подав, пусть даже нерешительный, знак внимания. Хищно ловил её весёлый взгляд. И бессознательно хлебал из пустой чашки терпкий кофейный запах, завороженный движением сочных перламутровых губ на веснушчатом лице с неряшливым или поспешным макияжем.
Николай лишь изредка вклинивался в её пулемётный монолог короткими шутливыми фразами. Иногда благодушно отпускал далёко её речь и отвлекался на прохожих, на солнце, на остатки кофе. Не глядя на неё, поддакивал и даже снисходительно кивал головой, когда хотел разделить какую-нибудь стоящую мысль или адресное возмущение своей несдержанной подружки.
Я же, взбудораженный прекрасным соседством, слышал лишь отдельные, не склеенные между собою слова, смысл которых топтался в стороне от моего оглохшего сознания, и не годился в умные собеседники. Глубоко вдыхал запах стойких сирийских духов и одичало слушал, как Она защищала «очевидные признаки» социального равенства, свободу и «умеренную – в рамках закона – распущенность нравов и взглядов». Самозабвенно и так рьяно, словно плевалась на раскалённый утюг.
В какой-то момент она резко выдохлась. Откинулась на спинку качнувшегося кресла, и стала похожа на распахнутый плательный шкаф. С круглой потёртой деревянной перекладиной, на которой, тинькая, болтались пустые проволочные плечики, похожие на семейку сомлевших летучих мышей.
– Старик, она необыкновенная…
Шепнул мне Николай, стоило ей отвлечься на свой звякнувший птичьей трелью телефон:
– Ну, помнишь у Гоголя в «Мертвых душах»… зять Ноздрёва, хвастаясь, о своей жене говорил… «ласки и услуги оказывает такие,… слёзы на глазах наворачиваются!»
Бросив розовую «раскладушку» в красную сумочку, Она на миг замерла, а затем, освобождаясь от жгущего грудь негодования, вдруг дико закричала, словно отбившаяся от стаи чайка. Дрожащей рукою за пару секунд всполошила уложенные плоско волосы и, не стесняясь нас, стала крыть мужиков, вешавших на ночь, на неделю, на месяц в её распахнутом шкафу свои пропахшие потом рубашки…
Выговорившись, Она хотела закурить. Но невольно замерла, поймав мои глаза, в которых только теперь рассмотрела разгоравшийся костерок. Ловко воткнула в пачку уже побывавшую в алых тисках сигарету и, взяв меня за руку с ухмылкой плантаторши, выбиравшей себе нового раба, игриво попрекнула Николая:
– Коляша, он такой милый… а ты, мерзавец, столько времени скрывал его от меня!
Вновь затараторила и, от переизбытка чувств, то и дело страстно впивалась ногтями в наши с Николаем колени, будто мы оба – её давние любовники.
Ничего против её бесконтрольных порывов я, конечно же, не имел…
И Николай не стал нам мешать.
После нескольких часов, проведённых с ней в кафе возле памятника первопроходцам, и последовательно повышая градус от сухого вина до односолодового виски, я очнулся от её пьяных губ, размазывающих ванильную помаду по моему лицу под крохотным окном кинопроекционной… И был в полной уверенности, что фильм только начался.
Всё, что затем должно было случиться, мы жадно испробовали. И в этом сладком исступлении походили на голодных уличных детей, горстями запихивающих в рот дешёвую тягучую карамель. Мы были неразлучны сутки напролёт. И мне уже начало казаться, что нашему медовому сумасшествию нет конца…
Но я ошибался.
Оказавшись впервые в шаге от краха наших «птичьих» отношений, я едва не умер. Раскуроченный, соображал настолько плохо, что таскался за ней собакой. Пытался примириться с её, вдруг резко упавшим, как гемоглобин в крови, влечением ко мне. И слёзно предлагал «нормально» объясниться… Но выходило плохо. И когда наступало её время хлопать дверью, я лишь обречённо подмечал, как Она резко мрачнела лицом и под её бледной кожей, на висках, на лбу, на шее, пульсируя, оживали бордовые подкожные червячки. И, ещё рядом со мной, на разложенном диване, подчиняясь начинавшим гулять в ней каким-то разрушительным потокам чувств, Она превращалась в совершенно незнакомую мне женщину. Сухо выскальзывала из моих объятий. И, опуская мои одни и те же сложенные из заглавных букв вопросы, молча паковала свою потрёпанную сумку и уходила, забывая впрок поцеловать меня… А когда спустя день, неделю, месяц появлялась, то неизменно барахталась в своих нелепых объяснениях, забрызганных какой-то вульгарной женской фальшью. Отчего я наивно злился и, пытаясь отменить это безумие, всё говорил и говорил ей, что так жить нельзя.
– Милый, неужели я так надоела тебе, что ты можешь думать и… даже говорить при мне об этом!
Она хорошо чувствовала меня.
Но иногда я прозревал. Упирался. Возмущался собой и не видел смысла в нашем странном союзе. Потому что эта постоянно рвавшаяся связь не приносила мне ничего, кроме опустошения и стремительно грубевших пальцев, которыми я отчаянно соединял её концы тугими бельевыми узлами…
Прощаясь в последний раз, мы на минуту замерли в узкой прихожей, и, не глядя друг другу в глаза, договорились «не теряться». Хотя прекрасно сознавали, что это всего лишь форма речи. Не опробованное нами лёгкое отступление от правил. И ни я, ни Она ничего в себе менять не собирались – просто сболтнули немного лишнего. Закрывая за ней дверь, я прекрасно понимал, что теперь нас будут разделять дни, недели, месяцы, годы. А её голос в моем телефоне станет медленно стареть, как у тускнеющей и всё реже целующейся с мужчинами, женщины…
Но я все рано останусь с ней.
В её жизни. Тем, кто будет безропотно хватать оживающий ночами мобильник, зная, что звонит Она. Немного причитать. И, оправдывая свою слабость, делать вид, что между нами ничего не изменилось. Не оборвалось. И Она вот-вот нагрянет. И заболтавшись с кем-то до ночи в кафе, будет уверять меня, что «до чёртиков соскучилась» и мягко-мягко клянчить, чтобы я вызвал ей «приличное» такси. Или раздраженно кричать в телефон и топать на морозе ножкой, потому что «битый час торчит под моей дверью», забыв на полочке в прихожей свой магнитный ключик-черпачок…
***
–Ты у себя?
– А где ж мне быть.
– Да мало ли где! Такой отзывчивый мужчина в наше время у одиноких сучек нарасхват!
– …
– Да, я тебе, случаем, не помешала?..
– Нет.
– Чё, неужели один?
– Ну.
– Ладно. Извини, что поздно… Просто… просто хотела сказать… Я вас всех люблю…
В какой-то момент я даже не поверил, что она положила трубку. Что её охрипший, будто оцарапанный наждачкой голос, который часами меня не отпускал, внезапно утонул в тишине.
Я закрыл глаза.
И тут же открыл их вновь. Быстро набрал её номер. Панически заслушался. Но долгие, невыносимые гудки прервал автоответчик, который сухо отчеканил: «Данный абонент отключен или находится вне зоны обслуживания…»
***
«Просто хотел сказать… Я вас всех люблю»
Николай позвонил мне два года назад.
За полночь.
Стал неспешно расспрашивать о делах, и я что-то вяло бурчал в трубку. Немного злился на него и не всполошился от его непривычно заторможенной речи. Я ничего не почувствовал. Я зевал и хотел лишь одного, чтобы этот разговор, показавшийся мне тогда бессмысленным, наконец, закончился. Отвечал предельно кратко, будто параллельно таращился в телевизор, так, как иногда позволял себе в длинных разговорах с мамой во время прямых трансляций чемпионата мира по футболу…
На следующий день, ближе к обеду, когда я дёргался у мойки и соскребал со сковороды остатки утренней, намертво присохшей, яичницы, мне позвонил его брат:
– Привет. Коля повесился.
Я отлепил от уха захватанный мокрыми пальцами смартфон. Посмотрел на капли воды, блестевшие слезами на тёмном, только что погасшем, экране. Машинально обтёр фартуком защитное стекло и сунул телефон в карман. Опять схватил сковородку и, плохо соображая, начал драить её проволочной губкой. А в голове, запертой на засов, кружилась фраза:
«… Я вас всех люблю»
Тогда – со сна, я принял его слова за проходную форму речи, и не придал этому милому признанию самого важного в его и… моей жизни значения. И, без тревожной ряби в сердце, я положил на тумбочку мобильник, так и не почувствовав, что он меня, как друга, просто пожалел. Дал мне возможность в неведении заснуть. Потому что прекрасно знал, что уловив тревогу в его голосе, я обязательно брошусь на помощь. И своей суетой у него в ногах, заставлю его дрогнуть и потерять решительность. Пролезу в его совсем другое будущее, где, конечно же, отменю последние минуты его жизни. И не дам ему, прощаясь, убаюкать меня фразой:
«… Я вас всех люблю»…
Я всегда завидовал его умению держать себя в руках. Не поддаваться унынию, когда у него что-то не ладилось и серьёзные проблемы больно жалили его с разных сторон. Потому что он всегда избавлялся от неприятностей сам. Всегда отшучиваясь, вторил известному советскому комедианту, перебравшемуся на склоне лет в Америку.
«Господа, общайтесь с весёлыми и благодушными людьми, если хотите жить долго!»
И когда меня припекало, Николай лишь осаживал:
– Не скули! Ты укорачиваешь мне жизнь!
Внутри у него тогда что-то рушилось. Он морщился. Тяжело-тяжело задумывался. А оживая, тягуче назидал, что не стоит бездарно тратить время «на всякие, никчемные глупости и опутывать собственную шею мнимыми проблемами трансцедентального характера».
И я не удивился, когда лет пять назад, спасая человечество от повальной генетической хандры, Николай прошёл обширное медицинское обследование и сдал сперму в банк репродуктивного центра.
Подменяя жёсткой, а порой и безжалостной иронией своё отвращение к человеческой слабости, он производил впечатление надменного баловня судьбы. Этим многих раздражал. И потому ни я, ни кто-то другой, даже представить себе не могли, что он вдруг сломается сам… И прочная дверь его панельной однёшки, которую он всегда радушно открывал, вдруг окажется запертой изнутри. И её будут вскрывать. Чтобы бегло осмотрев комнату и кухню, найти его в дурно пахнувшей ванной. Сидящего. У стены. В нелепой позе под стальным полотенцесушителем. С несуразно поникшей, будто подрезанной, головой. С разъехавшимися в стороны ногами — берегами густой жёлтой лужи, в которой раскисло скомканное заключение врача. С повисшими бледными руками. На коротком бельевом поводке. С уже окоченевшим в петле голосе, которым он тихо, но внятно, со мной прощаясь, произнёс:
«… Я вас всех люблю»…
***
Она не отвечала.
Я сидел на кровати и, как китайский болванчик, качаясь, всё звонил, звонил и звонил. Произнесённые ею только что слова ураганом носились в моей голове. Хотя ещё несколько минут назад я был уверен, что никогда больше их не услышу. Что навсегда запер их в самом дальнем и прочном вольере своей памяти, как свору неприрученных, бешеных псов.
Но она их произнесла.
«… Я вас всех люблю»…
С выпрыгивающим из груди сердцем я уже не мог справиться с собой, со своим разлетавшимся на какие-то бессмысленные осколки сознанием, не мог сдвинуться с места. Хотя должен был, не дожидаясь старого, едва ползущего лифта, бежать вниз по лестнице. Выскочить из подъезда и на трясущихся ногах пересечь мрачный проулок. Чтобы, чумным и запыхавшимся, остановиться на углу под единственным на всю улицу фонарём. И, подманивая, дико махать гуттаперчевой рукой летящим мимо фарам. А затем, поймав такси, прожить дорогу длиной в двенадцать жутких, нескончаемых минут. Наконец, спешно выбраться из машины. Кинуться к серому многоквартирному дому. И, столкнувшись с металлической запертой дверью, от которой у меня когда-то был свой магнитный ключик-черпачок, во второй раз сдохнуть с перекошенным от отчаяния лицом.
