Казино

Цветущая женщина шла по бордвоку. И всё цвело вокруг. Была середина апреля. В воздухе сквозило пробуждение и ощущение той загадочной тайны природы, по которой робкий подснежник пронзает толстую ледяную корку и воз­вещает всему миру о своём появлении. И теперь что-то зорко следило за тем, чтобы на де­ревьях из набухших почек вылуплялись нежные клей­кие листики, и по безбрежному голубому небу плыли белые ажурные облака.

Женщина вышла из казино, немного прошла и ос­тановилась, любуясь океаном. Океан был тихим и без­мятежным, словно опровергавшим всякие мысли о существовании штормов и ураганов. На ней был брюч­ный костюм светло-зелёного цвета, точно в тон моло­дым распустившимся листьям, на шее был повязан бледно-розовый шарф, который, развеваясь, имел сходство с облетающим яблочным цветом. Этими красками в сочетании с беззаботной улыбкой она на­столько вписывалась в тон окружающей обстановки, что, казалось, точно так же цвела наравне с тюльпанами и гиацинтами, кото­рые, по-юношески задрав головки, удивлённо глядели на мир. Хотя по тому, как безупречно сидели на ней вещи, как усилиями модельеров где нужно они облегали, где нужно ниспадали, и то, ка­ким уверенным жестом она достала из портсигара длинную белую сигарету, говорило о том, что цвести она привыкла. К тому же имела ещё преимущество – не будучи ог­раниченной временем года, она могла точно так же цвести и в августе, и в декабре.

Через какое-то время из тех же дверей казино вы­шел мужчина в чёрной кожаной куртке. Он также немного прошёл, остановился и глянул на океан. Но взгляд его был рассеянным, свидетельствующим о том, что как раз об океане ему что-то мешало думать. Он глубоко вдохнул воздух, как буд­то в каждом дуновении ветерка скрывался какой-то неве­домый шанс, который он пытался распознать до того, как его распознают другие. Он слишком хорошо знал, что в ту минуту, когда что-то становится общеизвест­ным, увы, становится поздно.

В Атлантик-Сити он прибыл вчера вечером и оста­новился в дешёвом мотеле на окраине, чем вызвал недоумение со стороны персонала. Наме­танный взгляд содержателя, невольно оценивавший каждого, кто ни входил, определил, что, судя по виду, этот человек был достоин лучшего ночлега.

Возможно, так оно и было, но на данном этапе жизни Алекс Петрушевский ничего лучшего позволить себе не мог. В кармане у него было пятьсот долларов, что было бы совсем неплохо, если бы они не были послед­ними.

Оказавшись в окружении четырёх стен скромной комнаты, он почувствовал себя свободным, точно таким, каким был лет десять назад, когда впер­вые прибыл в Америку – человеком, которого ничего не держит и который не знает куда идти, а потому может идти в любом направлении. В этом и заклю­чалась свобода. Но теперь, по прошествии десяти лет, за которые раздвинулись рамки его познаний и укоренились права на вкусы, эта свобода казалась вынужденной, с невнятным привкусом заключе­ния.

Приехал сюда он с двоякой целью.

Первая, главная цель, состояла в том, чтобы поме­нять обстановку в надежде на то, что здесь его осенит хоть какая-то сносная мысль на тему «Что делать?», что вписывалось в ещё более обширную тему «Как дальше жить».

Второй, побочной целью, было ещё раз попытать счастья.

Алекс тяжело опустился на кровать, которая жалоб­но скрипнула, и сразу же приступил к делу. Он пролистал основные события своей жизни и в ко­торый раз пришёл к печальному выводу, что ему просто-напросто не везло. Везение, вернее отсутствие его, эта банальная вещь, о которой ничего нового и не скажешь, на первых порах казалась лишь лёгкой простудой, которая обычно проходит са­ма по себе, но для него она оказалась тяжёлым и скрытым недугом. Тяжёлым, потому что… Впрочем, здесь объяснений не требуется. А скрытым, потому что при его внешности, предприимчивости и стремле­нии преуспеть, об этом недуге нельзя было догадать­ся. Это была своего рода ирония судьбы, что-то вроде того, когда чело­век с великолепным бархатным голосом не может заняться пением, потому что ему отказа­но в элементарном слухе.

Не меняя позы, Алекс перебирал все приемлемые области человеческой деятельности, минуя недосягаемые роли адвокатов и нейрохирургов, и с горечью отмечал, что практически в каждой из них уже успел сказать свое слово. Он уже побывал и таксистом, и ювелиром, и бизнесменом, и программи­стом… Перечень можно было продолжить, но в каж­дую из упомянутых областей, в которых преуспевали другие, он неизменно вступал с опозданием, когда вдруг обнаруживалось, что программистов развелось слишком много, а ювелиры уже познали свой звёздный час. Каза­лось, уверенный и импозантный, он входил в дверь, как граф Монте-Кристо, когда часы били двенадцать, но каждая дверь, стоило ему в неё войти, превращалась в подножку уходящего поез­да, который шёл в никуда.

Но если из всего этого он выходил, всё ещё оставаясь зер­ном, не нашедшим своей почвы, но в котором про­должали таиться жизненные силы, необходимые для прорастания, то из последнего мероприятия он вышел полностью опустошённым.

Великое творение Уолл-Стрита – знаменитая биржа – прогло­тила его, как безжалостная акула, так молниеносно, что, возможно, даже не уловила вкус. И всё-таки он был поглощён изощрённо, предварительно поверив в то, что наконец-то себя на­шёл. Так, полному уничтожению предшествовали де­вять месяцев прекрасной жизни с радужными перспективами на будущее, в подтверждение чего он ус­пел приобрести «Мерседес», что со­ответствовало той вспышке прекрасного самочувст­вия, которое обычно ощущает больной перед смертью. В то время, как он входил во вкус изысканных ресторанов и фирменных пиджаков, где-то в недрах этого колоссального механизма уже начинали вращаться шестерёнки экономических циклов и поскрипывали заслонки, подававшие сигналы конца. Так или иначе, он опять опоздал. Он уверенно вошёл в пору сума­сбродного осеннего отцветания, которое внешне ни­чем не отличалось от обычного процветания, с един­ственной разницей в том, что за ним следовала безжизненная зима.

Совершенно неожиданно он оказался тем дейст­вующим лицом, о котором, встречаясь на улице, гово­рили: «Вы слышали, что произошло с Петрушевским?» И, говоря это, моментально ощущали весомость своего положения, с лёгким сердцем возвращаясь к карьерам продавцов, бухгалтеров и неуволенных программи­стов.

Когда рассеялся дым, не оставалось сомнений, что это был крах такого калибра, в результате которого прежде стрелялись. И в его варианте последствия не заставили себя ждать. Через месяц ушла жена. А ещё через неделю сбежала кошка. Этим ознаменовался оконча­тельный разрыв с порядочной жизнью, когда у чело­века есть дом, банковский счёт, и он шаг за шагом идёт вперёд, обрастая благополучием, которое сопровождается появлением новых морщин. Хотя справедливости ради, благополучие тут ни при чём – морщины появляются так или иначе.

Перемена обстановки желаемых ре­зультатов не принесла, потому что утром Алекс проснулся с одной-единственной мыслью, что, пожалуй, можно опять стать таксистом. Но признать это выхо­дом из положения было так же невозможно, как пере­вести на часах стрелки и остановить этим время.

Так, проглотив ничем не примечательный завтрак, он перешёл к следующему пункту своей программы и отправился попытать счастье в казино.

Казино встретило его равнодушным гостеприимст­вом, не делающим различий между возрастами и ожиданиями тех, кто в него входил. Он неспеша прошелся по залу, пропитываясь духом окру­жающей обстановки и, облюбовав для себя стол, мысленно обратился к фортуне с призывом, в котором звучала то ли просьба, то ли упрёк.

Играл он без вдохновения, осторожно, как человек, который много раз уже обжигался, в глубине души ощущая, что даже выигрыш в его положении не в силах ему помочь. Только раз в какой-то перелом­ный момент игры его посетило некое подобие азарта, и тогда, решившись рискнуть, он удвоил ставку. Одна­ко к полудню стало ясно, что фортуна была к нему равнодушна, поскольку из пятисот долларов, с кото­рыми он начал играть, теперь оставалось всего лишь триста.

Тут он заметил эту женщину. Она сидела за сосед­ним столом и ничем не привлекала к се­бе внимания, не считая весенней яркости своего одеяния. Лучше всего она была видна со спины, где сзади по её плечам были рассыпаны пышные светлые волосы. Иногда она поворачивалась, и тогда был виден в профиль её небольшой, немного вздёрнутый нос и улыбка. «Должно быть, ей лет три­дцать пять», — подумал он, по привычке сразу же отмечая в женщине возраст.

Он продолжал играть, но уже нехотя, по инерции, растягивая не удовольствие, а время и, пожалуй, дав­но бы встал и ушёл, если бы было куда. Сам не зная зачем, он то и дело поглядывал в её сторону, и посте­пенно наблюдать за ней становилось интереснее, чем играть. Только казалось странным, что, взглянув на неё, он каждый раз замечал на её губах улыбку, никакого намёка на огорчение, что невольно приво­дило к мысли, что ей сегодня сыпались одни выигрыши.

«Но так не бывает…», — удивлённо подумал Алекс, и мелькнула догадка, что, возможно, к поражениям эта женщина относилась с такой же лёг­костью, как к победам. Возможно, она играла просто для удовольствия, ради того удивления, которое несла в себе раскрытая карта. И прислушива­ясь, теперь до него доносились её негромкие воскли­цания «ах» или «ох», что, вероятно, соответствовало то­му, угадывала она или нет. Она беззаботно наслаждалась самим процессом игры, не­зависимо от результата, точно так, как успешные люди наслаждаются жизнью, признавая за нею право изредка их огорчать.

Он заметил, как официантка поднесла ей бокал в форме конуса на высокой ножке, в каких принято по­давать мартини. Женщина чуть развернула стул, изме­нила позу, и этим неожиданно расширила его поле зре­ния. Теперь она показалась старше. «Пожалуй, ей лет сорок пять», подумал Алекс и получил возможность ви­деть её движения. Плавным движением руки она то передвигала фишки, то поднимала бокал с мартини, как будто сидела не за игральным, а за обеденным столом и неприну­ждённо участвовала в светской беседе. И, глядя на неё, в этот момент он любовался. Даже не отдавая себе отчёта в том, чем именно он любуется, красива она или нет, он любовался ею как редким явлением природы, как феноменом, который, подобно солнцу, излучает вокруг себя свет. Он любовался её беспечностью, неуязвимостью перед житейскими бурями. И если в чём-то, как всё живое, она и была уязвимой, то это скрывалось где-то так глубоко, что только подчёркивало ту высшую степень свободы, которой он никогда не знал.

Наблюдая за ней, он не заметил, что опять ему подошло время сделать ставку. Он печально взглянул на горку остававшихся фишек и, точно отрывая их от себя, передвинул несколько в центр. И вспомнив, как беззаботно передвигала фишки она, сразу же ощутил разницу в их положении, словно между ними про­легала целая пропасть.

Играть больше решительно не имело смысла. Он встал, сгрёб остатки своей игральной валюты, которая легко уместилась в ладонь, и направился к кассе. Здесь быстро произвели обменную опера­цию, в результате которой к нему возвратилось не­сколько новых хрустящих купюр.

Он опять прошёлся по казино, рассеянно скользя взглядом по людям, стенам, вазам с цветами и, про­пуская мимо ушей звон от игральных автоматов, ни о чём конкретно не думал. Только проходя мимо магазинов, он задержался у одной из витрин и невольно опять почувствовал тяжесть своего положения. Так, бес­цельно проделав круг, он дошёл до столов, где играли в карты. Людей стало больше. Неожиданно он опять оказался там, где играла она. Ничего, казалось, не из­менилось, не считая того, что её бокал от мартини был уже пуст.

Крупье, маленький, худощавый китаец, ловко сда­вал карты и, по долгу работы, не выказывал никому предпочтения. Но всё же идя по кругу, всякий раз доходя до неё, он еле заметно кивал головой и чуть улыбался, словно выражал этим почтение и различал завсегдатаев от случайных. Каждый раз, когда ему доводилось у неё выиграть, он покачивал головой, словно приносил извинения и даже, казалось, не­сколько огорчался.

Вскоре колода подошла к концу. Женщина, должно быть, устала, потому что жестом указала, чтобы больше ей не сдавали, но давая понять, что ещё вернётся. Изящным движением, каким привыкла да­вать чаевые, она отодвинула от себя несколько фи­шек, и, судя по реакции крупье, сумма его впечатлила. Он тотчас расплылся в улыбке и с благодар­ностью произнёс: «О, миссис Мэй…». В то же время она аккуратно собрала со стола принадлежавший ей капитал и, на прощание улыбнувшись, покинула стол. Не переставая руками размешивать карты, крупье поглядел ей вслед и всё ещё тронутый её щедростью, прошептал: «Миссис Мэй… вдова… и совершенно од­на…», словно коротко рассказал историю её жизни.

Алекс ещё постоял, наблюдая за тем, как взлетев на мгновенье в воздух, карты падали на сукно. Вокруг него то и дело скользили нетерпеливые взгляды, в которых попеременно светились то разочарование, то надежда. Никого, хоть сколько-нибудь подобного ей, за столом теперь не было. Кто-то вставал, кто-то садился, а он отошёл и направился к выходу.

И вдруг тут, на улице, где пахло весной и простиралась вдаль гладь океана, он опять увидел её. Нет, он и не думал следовать за ней и никак не рассчитывал её здесь встретить, но опять она оказалась рядом. И здесь, на свежем воздухе, как и там, в замкнутом пространстве казино, от её присутствия веяло спо­койной уверенностью, беззаботностью и достатком.

Не отрывая взгляда от океана, она щёлкнула зажигал­кой и закурила. И вдруг пророненные китайцем слова слились с дуновением ветерка и окатили его неожиданной мыслью, даже не мыслью… а намёком на выход из положения. Ещё вчера ничего подобного ему даже не приходило в голову, но теперь эта мысль, совсем не блестящая по содержанию, захватила его каким-то новаторством и простотой.

У Алекса было красивое мужественное лицо и выразительные глаза, намекавшие на сходство с одним из киноактёров. Об этом ему не раз говорили. Во всём его облике при­сутствовал некий размах, что в сочетании с уверенными манерами создавало впечатление смело­сти замыслов и умения претворять их в жизнь. Быть может, по этой причине вниманием женщин он был избалован. Если же он сам на кого-то заглядывался, то исключительно на молодых. И, конечно, он никак не стал бы заигрывать с сорокапятилетней женщиной, в то время как ему было только тридцать четыре.

Впрочем, молодые красотки, ко­торые тянулись к нему, как бабочки на нектар, очень быстро разочаровывались. Подобно сломанным часам, которые показывают правильное время только два раза в сутки, он умел произвести первое впечатление, успевая за это время показаться тем, кем он не был. В каком-то смысле он напоминал красивого, но бездарного актёра, годного лишь для роли, где внешние данные на время скрывают нехватку таланта. Но, быть может, теперь ему выпадала эта редкая роль… Этой благополучной, уверенной женщине не требовалось доказывать как другим, чего он стоит на самом деле. И это меняло расклад.

«Может быть, это мой шанс», быстро поду­мал Алекс и пощупал карман, где лежали деньги. Их вполне хватало на то, чтобы пригласить её в рес­торан, а там… но дальше он думать не стал, потому что его охватило какое-то неприятное чувство.

Никогда ещё в жизни он не начинал с конца. Нико­гда ещё он не проявлял интереса к женщине, если чем-то в ней не прельщался. И в первый раз перед ним была женщина, в которой он даже не видел жен­щины, а только лишь образ, и в этом образе необхо­димо было чем-то прельститься. От этой вынужденно­сти становилось досадно. И в ту же минуту он почувствовал на себе чей-то неодобрительный взгляд.

Неожиданно, презрев расстояния и эпохи, словно вынырнув из проплывшего мимо облака, на него в упор смотрела учительница пятого класса Клавдия Ивановна.

— Что, Петрушевский, опять списал? — спрашивала она, подразумевая «Хитришь? Лёгкой дорожки ищешь?»

Клавдия Ивановна, которая всю жизнь сеяла доброе и светлое, была одета в коричневое платье с белым воротничком, какое всегда надевала по праздникам, и строго смотрела ему в глаза. Тут она глянула в сто­рону казино, и её презрение автоматически распространилось на всякую излишнюю роскошь. И вздох­нув, она укоризненно повторила то, что не перестава­ла твердить ему в пятом классе.

— Эх, хорошая у тебя голова, Петрушевский. Только не умеешь ты с ней обращаться…

И Алексу почему-то вдруг стало стыдно. «Да ведь и списывал не от хорошей жизни… а что оставалось делать?», подумал он.

Впрочем, уже тогда в пятом классе было заметно, как рас­пределялись роли. Кто-то был двоечником, кто-то отличником. Он же был ни тем, ни другим, зато он умел выкру­чиваться. Возможно, к этому у него был талант. И са­ма Клавдия Ивановна, признавая в нём этот талант, ставила ему тройки с таким видом, словно говорила: «Знаю, знаю, не пропадёшь».

Так почему же он дол­жен пропасть?

Вырвавшись из-под цепкого взгляда учительницы, он приблизился к беззаботно курившей женщине и, стараясь не привлекать внимание, её оглядел. Он отметил её эле­гантные лодочки на высокой точеной шпильке, дуновением ветра донёсся приятный запах её духов. Она не была кра­сивой, но всё-таки не лишённой шарма. И, словно бы убедившись в этом, он почувствовал облегчение. Но в тот же момент она поднесла ко рту сигарету, и что-то ему показалось странным. Внезапно в уме промелькнула фраза «У него была рука пианиста». Где он её услышал и причём тут был пианист, он не знал. Но он не мог поверить своим глазам — у неё были руки старухи. Это открытие сразило его наповал. Этой женщине было явно за шестьдесят.

Ещё мгновение он смотрел на неё непонимающими глазами, словно пытался понять, сколько требовалось подтяжек и пластических операций, чтобы достичь подобного совершенства. Как удалось создать этот не­увядаемый образ вечной молодости? Сколько косме­тологов и массажистов трудились над этой гладкой кожей и моложавой фигурой? Но ру­ки! Почему они пропустили руки? Эти руки выдавали суровую правду.Они напоминали о том, насколько бесповоротно время.

А она, заметив его, приветливо улыбнулась, как улыбаются незнакомым прохожим в погожий апрель­ский день. Но в ответ он растерянно отвернулся и ничего с собой поделать не мог. В тот момент, когда она улыбнулась, обнажив ряд ровных бе­лых зубов, он почему-то представил, как она вынимает их на ночь и опускает в стакан с водой.

Но растерянности, которая оглушила его, не дано было разрастись в нечто большее, поскольку вдруг зазвонил её телефон, и в первый раз он услышал её низкий приятный голос, голос уверен­ной светской дамы, не подозревавшей, что рядом с ней кто-то чем-то мог быть потрясён.

— О, это прекрасно… — говорила она — Но нет, не смогу…завтра я буду в Париже. Да, да, как обычно. В отеле на улице Мари-Роз. —  она продолжала беседу, но больше он ничего не слышал.

В воздухе непреодолимо распространялся аромат только что испеченных круассанов и бриошей, который смешивался с запахом капучино. Видение Парижа с маленькими кафе на каждом углу, жареными каштанами, устри­цами и красным вином полностью завладело его вооб­ражением. И весь этот извечный парижский гул, вос­петый Флобером и Мопассаном, заслонил собой Клавдию Ивановну и эту сомнительной молодости женщину. И главное, неожи­данный шанс завтра же там оказаться и хотя бы на время всё позабыть, оживило в нём то, что чувствует изголодавшийся человек при виде са­мых изысканных деликатесов.

И тут же вспомнив, что три купюры в кармане со­ставляли весь его капитал, он быстро собрался с мысля­ми и пристально глянул на океан, словно на этой без­брежной глади должна была отыскаться хоть какая-то шеро­ховатость, за которую можно было бы ухватиться.

—  Да ты альфонс, Петрушевский, — возмущённо воскликнула Клавдия Ивановна, словно прочла его мысли.

— Не знаю… не знаю… — обиженно добавила она, — может, это семья, школа уж точно такому тебя не учила.

Но на этот раз он отстранил от себя Клавдию Ива­новну и с каким-то ожесточением посмотрел на жен­щину, которая не подозревала, что сейчас он решает её судьбу.

В этот момент он её ненавидел. Он презирал её за обман, за безоблачные улыбки, за свои неудачи, в которых нельзя было её упрекнуть. Почему-то он вспомнил картину «Неравный брак». И ему казалось, что стоит лишь сде­лать шаг, как она вцепится в него и присвоит его себе, сильного молодого мужчину, предназначенного для молодых. И как от пресыщенности, не различая ценностей, она будет ра­доваться каждой мелочи, ничего не стоящей безде­лушке, которую он ей подарит, взамен щед­ро одаривая его. Но неожидан­ным образом эта мысль его ободрила. Он вдруг уловил интонацию, с какой разнесётся: «Как вам нравится Петрушев­ский!», и почувствовал себя прежним. Чело­веком, который выплыл. Ну а если уж выплыл, то ка­кая разница как.

Внезапно он ощутил ту цепкость, которая просыпает­ся в утопающем, и с этим возраст её расплылся и рассе­ялся, как туман. Охваченный новыми чувствами, он уже не взглянул в её сторону и, полный решимости, на­правился в казино. Он знал, что она вернётся.

С пылкостью молодого вора он решался идти на де­ло и, как охотник думает о добыче, думал теперь о ней. И всё же накатывали мгновения, когда решимость его охлаждали сомнения, и даже где-то кольнуло угрызение совести, как будто во имя дела он сам себя продавал. И словно тому в подтверждение опять возникла Клавдия Ива­новна, но на этот раз в полном безмолвии лишь мет­нула презрительный взгляд.

Впрочем, всё отступало перед ни с чем не срав­нимым чувством, имя которому была новизна. Это была непроторенная дорога, по которой не шли другие, и манила его сама неизвестность – всё это перевешивало сомнения и заставляло не отступать.

Она вернулась, как обещала. Он заметил её за тем же столом, только с другого края. И опять она улыбалась, и опять раздавались знакомые возгласы «ох» или «ах». Он издали за ней наблюдал, но уже не чувствовал неприязни. С ним происходило нечто необъяснимое, по крайней мере, он сам от себя такого не ожидал. Он незаметно сливался с ролью и чувствовал вдохновение, какому мог позавидовать настоящий актёр. Теперь стоило на неё взглянуть, как он в мыслях выдумывал комплименты и разыгрывал диалоги, ощущая нюансы предстоящей игры. И чем дольше тянулось время, тем острее он жаждал действий. Впрочем, внешне ничего не менялось. Она играла, а он про­должал выжидать.

Ровно в четыре она поднялась и, заметив это, он оживился. Он опять превратился в вора, кото­рый был настороже, и ловко улавливал каждый штрих. Грациозно накинув сумку, она направилась в сторону кассы, затем повернула налево и степенно пошла через зал. Куда она направлялась? Он следовал рядом, не теряя её из виду. Но вот впереди показалось кафе, она замедлила шаг и глянула на часы. Теперь кое-что прояснялось, он догадался, куда она шла.

Уже на входе в кафе ощущалась приятная обстанов­ка. Сбоку стоял рояль, за ним сидел пианист. Над рядами столиков проплывала лёгкая фортепианная музыка, а в глубине во всю стену про­стирался внушительный бар. Здесь она опустилась в кресло и опять заказала мартини. И вскоре официантка поднесла ей знакомый по форме бокал.

Стараясь быть незаметным, Алекс оценивал обстановку.

В этот час вокруг были люди. Почти все столики были заняты. Но тут какая-то пара направилась к выходу, и рядом с ней, как нарочно, появилось свободное место. Он невольно подумал, что дело близится к завершению. Пока это место свободно – ему выпадала удача. Лучшего и не нужно, это был подходящий момент!

Она опять пригубила мартини. И в то же мгновение он отдал команду: «пора». Внутренне он решился, но почему-то медлил. Что-то удерживало его. Как назло, он чувствовал неуверенность. Про­сто так перед ней появиться теперь казалось слишком наигранным, и какое-то смутное чувство не позволяло к ней подойти.

Не хватало завязки или вступительного аккорда, который задал бы нужный тон. Это он упустил по неопытности, для начала в таком щекотливом деле нужно было придумать предлог.

Он лихорадочно думал… И наконец-то вспыхнула искра. А из неё разгорелся конкретный план. На самом деле, план был всего лишь трюком, но он всегда срабатывал безотказно. В основе наполеоновская стратегия — перехват внима­ния и наскок. Всё происходит внезапно, главный козырь здесь — неожиданность. И при всей эффективности этот трюк был поистине прост.

Алекс принял туманный вид, словно подыскивал се­бе столик, собираясь небрежно пройти перед ней. Сделав вдох, он мысленно зафиксировал ситуацию, затем приосанился и пошёл. В точно рассчитанном месте он нечаянно уронил зажи­галку. И тут же, немедля, нагнулся её поднять. Точно, как ожидалось, на раздавшийся звук она повернула голову, и опять же, как ожидалось, он почувствовал на себе её взгляд. Это была почти кульминация.

Оставалось лишь распрямиться и…

Но в этот момент он услышал: «Милый…», он едва не выронил зажигалку, он узнал её голос. Нет, он не мог ошибиться. Он быстро ос­мысливал целое предложение. Над его головой прозвучало: «Милый, я тебя так ждала!»

Выходит, она подыгрывала ему. Значит, она всё знала. Зачем тогда нужен был весь этот фарс? Он чувствовал себя одураченным, словно с неба свалилась какая-то карта и вмиг перебила все его козыря.

Тогда, откинув притворство, он резко поднялся, го­товый принять на себя её взгляд. Но она на него не смотрела. Затем короткий момент замешатель­ства… и Алекс отчётливо понял, что он опять опоздал.

То, что ему открылось, нельзя было ни предвидеть, ни выдумать, ни предсказать.

Перед ней стоял, улыбаясь, тот, кого она называла милым. Им оказался высокий, голубоглазый возмутительно молодой блондин.

Нет, Алекс ему не завидовал и не думал о пораже­нии. Он чувствовал на себе проклятье. И опять на ум приходили банальности, от которых веяло утешением — «Жизнь идёт полосами» и «Всё ещё впереди».

Зато Клавдия Ивановна улыбалась, как после успеш­ной сдачи экзаменов.

Нет, Клавдия Ивановна торже­ствовала! Лучшей развязки она не ждала.