Полный человек с загорелым лицом в халате на зелёную майку сидел настолько близко, что при желании Володя мог дотронуться до кончика его носа. От толстяка пахло крепким табаком и тягучим восточным парфюмом. На груди, вывернутыми лопухами болтались наушники.
— Проделав столь сложный путь, вы готовы остановиться на середине? — хмурился толстяк, прижимая к груди наушники. — Это странно по крайне мере.
— Я не могу, профессор, простите…
Володя протянул ладонь к медицинской каталке с высокими ножками, на которой покоилось тело Лизы, под подбородок затянутое простынёй, и тут же отдёрнул руку. Выскобленная наголо голова жены, утыканная проводами, напоминала морского ежа, прилипшего к шероховатой поверхности простыни. Переплетаясь, провода уползали к стене, где прятались в тонированный стеклянный шкаф с компьютерами, гудящими точно пчелиный рой, а уже оттуда цеплялись тонкими телами за ноутбук на передвижном столе, за которым и восседал толстяк.
«Он же её не угробит?» — думал Володя, облизывая пересохшие губы. Гарантий профессор не предлагал, и только обилие проведённых анализов настраивало на позитив. Может, оттого не хотелось впадать в философские размышления? А сейчас, Володя вообще не понимал, что ему делать. Профессор требовал почти невозможного: подключить его, Володю, к угасающему сознанию супруги. А вдруг профессор заползёт и в его голову тоже? Не вовремя наплыли тягостные воспоминания: ночь, пурга, дом за высоким забором. Чёрт. Ну так и вариантов нет, раз они с Лизой здесь. Они сами сюда стремились.
— Ну хорошо. — Толстяк засопел недовольно и неожиданно улыбнулся. — Я не профессор, кстати, называйте меня – месье Эн, как условились. Так и вам, и мне будет проще. Мы же во Франции. Это не вызовет подозрений.
«Месье так месье, какая, собственно, разница», — подумал Володя, отдаляя всё лишнее и переключая внимание на обритую голову супруги. Лизе вон вообще всё равно, кто её будет спасать: профессор, месье или уникум, пахнущий ладаном.
Толстяк, что не пожелал называться профессором, упёрся локтями в стол и положил подбородок на сплетённые ладони.
— Владимир. Просто скажете, что вас пугает?
«Что меня пугает?». Володя перевёл взгляд за спину месье, где урчали компьютеры. Да все события последнего дня вплоть до этого разговора. Пугает вся ситуация, как вывезли из отеля, ночью, выбросив по дороге его и Лизину обувь, якобы в них могли быть датчики геолокации. Как заставили сдать телефон, а под железнодорожным мостом пересадили в тонированный минивэн и натянули на головы чёрные маски. Ладно ему, но Лизе на инвалидной коляске? Не сказали, куда, собственно едут, и когда смогут вернуться. Хорошо, он спросит об этом, когда все закончится, но к чему был этот шпионский квест? И главное ведь не в этом. Чёрт…
— Я боюсь, месье, что Лиза не переживёт эти воспоминания ещё раз. Вы сняли сто измерений, произвели десятки анализов, неужели этого недостаточно? Когда вы приступите к процессу восстановления?
— Верно подмечено – «восстановления», — качнул головой толстяк. Его скрученные в хвост чёрные волосы на миг показались Володе подкрашенными. А может, квест ещё продолжается? И профессор – не тот, не реставратор, за которым гоняются десятки научных ведомств и иностранных спецслужб, а подставной тип? Поговорит, проведёт манипуляции с Лизой и Володиным уставшим сознанием. Снимет данные, как с апельсина шкурку, а потом и оплату в биткоинах. Будто во Франции мошенников нет. Тем более такая сумма. И на руках у «а-ля реставратора» останутся козыри – вот тебе встречи с лицами из ФСБ, вот февральская ночь и выстрел. И что Володя скажет Олейнику? Хотя, все это вздор конечно…
— Объясняю на пальцах, Владимир: если предполагаете, что процесс занимает считаные часы… — устало заметил месье. — Представьте, музейный реставратор, например художник, тратит на восстановление одного полотна месяцы, прорисовывая заново деталь за деталью, штрих за штрихом. А вы хотите, чтобы я восстановил мозговую активность вашей супруги за пару часов? Нет, я могу, конечно, но суть в подходе. Для восстановления важен ряд параметров, таких, как степень разрушения нейронных структур мозга, количество и качество нейронных отростков, работоспособность синапсов. А ещё объём мозговой ткани и уровень окислительного стресса. Продолжать?
— Нет, мне-то это зачем? — Володе хотелось курить, и напрягало отсутствие телефона, он ждал сообщения от дочери. — Вы настаиваете, чтобы я подключился к сознанию Лизы. Я не понимаю, как это возможно. И как, собственно, помогу этим вам? Ну, или Лизе.
— Объясняю на пальцах. Пока обрабатываются данные, — месье кивнул на серые коробки шумных процессоров за стеклом, — мне нужен пробный вход в глубинную память вашей супруги, проверить качество записи каналов восприятия. Это единственное, что осталось. Вы поможете воздействовать на возбуждение этой памяти извне. По аналогии с автомобилем, сыграете роль ключа в замке зажигания. Позже я вас нейтрализую.
— Господи, слово какое, — горько усмехнулся Володя. — Словно убить собираетесь.
— Не принимайте буквально, — развёл руками толстяк, обнажая желтоватые зубы. — Ложитесь, надевайте сканер, я называю его «прибор погружения», и начнём, помолясь.
Месье натянул на голову резиновый котелок с проводами, откинулся на изогнутую спинку белого кресла. Володя нахлобучил сканер. Ну ладно. В конце концов, ради Лизы это и затевалось, не отступать же в самом деле. В области затылка давило, пришлось затолкать волосы под шапочку. Потом он вытянулся на каталке. Ослабил брючный ремень, утренний чай плеснулся вниз живота. Облаками качались на потолке лёгкие тени от дрожащего за окном платана. Володя нащупал прохладную ладонь супруги и глубоко вздохнул. Будь что будет.
— Я готов, профессор. Поехали.
Месье усмехнулся, нацепил наушники, пальцы запорхали над клавиатурой. Тягучий голос, напоминающий глас священника, заполнил пространство комнаты:
— Владимир, внимание! Закройте глаза. Раз. Медленный вдох. Два. Медленный выдох. Три…
В голове Володи зашумело, в темноте будто вспыхнул фонарь, и сознание отключилось.
Он словно нырнул в минувший кадр собственной жизни. Два кожаных дивана купе. За широким окном мелькает берёзами лес и плещется в озере благодатное солнце. У окна Лиза в спортивном костюме. Белая маечка открывает родинку на ключице, волосы сплетены в золотистую короткую косу. На столике раскрытый блокнот. В него она пишет буквы мелким корявым почерком. Они так общаются. Последний год Лиза с трудом говорит. Взгляд её болезненный, застывший в потоке летящего за окном солнечного раздолья. От этого Володе, откинувшемуся на спинку дивана, неуютно и зябко. Захотелось курить, и он готов был взять сигареты и выйти из купе, но в голове вновь что-то сверкнуло, и сознание опутала темнота.
Вагон на стыке покачивает, Лиза вздрагивает, очнувшись после кратковременной дрёмы. Володя – напротив. В мятой рубахе. Щёки плохо побриты, под глазами отёки, будто не спал всю ночь. Шевелит губами, что-то рассказывая. Куда они едут? В голове Лизы пусто. Ощущение, что вынули нечто важное и живое из тела, оставив в животе скомканный воздух и на губах привкус лекарства. Она больна. Она это помнит. Как и лица врачей, с умным видом пережёвывающих её диагноз. Куда в этот раз сопровождает Лизу Володя?
К очередному шаману, что будет возить её в инвалидном кресле вокруг «Древа Жизни», рассыпая между корнями рис? Лиза их не любила, этих шарлатанов, раздувшихся от собственной важности. Но в них верил Володя. Был убеждён, что найдёт человека, который поможет. Куда теперь? В какие далёкие дали?
Лиза морщит лоб. Последние воспоминания разрозненны и наплывают отрывочно. Шумный вокзал, измазанный светом ламп. Суетливый Володя, толкающий чемоданы. Мигает табло отправлений. Поезд 787. Дальше обрыв. Обидно.
Володя, заметив её моргание, тянется к портфелю, зажатому меж подушек. Он всё ещё что-то рассказывает. Нет. Зачитывает с телефона…
«…Твой день рождения в деревне? Мы ездили в деревню в то лето. Конец августа, лес и звон комарья. Ты смеялась и напевала что-то из «Бременских…». Потом запрыгнула мне на спину, обвила ногами, во весь голос жужжа и изображая пчелу: жу-жу-жу, я тебя укушу. Моим ты станешь навсегда, остальное ерунда».
Володя откладывает телефон и достаёт из портфеля плоскую бутыль коньяка, два пластиковых стаканчика.
«Ерунда. Да-да-да». Я назвал рассказ – «Как молоды мы были». Красиво? Там и продолжение есть».
Он аккуратно разливает янтарного цвета жидкость. «Подготовился», — думает Лиза. От ощущения этой заботы ей чуточку легче.
— И я стал твоим навсегда, — усмехается Володя, и рыжие усы его вздрагивают. — Уверен, ты укусила меня в ту волшебную ночь. Выпьем, милая, за успех по пять капель!
Лиза согласно кивает. Коньяк приносит мимолётное расслабление, как и вкрадчивый голос мужа. Кто-то из белых халатов, низенький, с блестящим черепом, словно залитым воском, читая историю её недуга, сказал: «Вам можно всё, голубушка. Без исключений. Не отказывайте себе в маленьких радостях».
Лиза не отказывает себе в молитвах и рассказах Володи, а коньяк принимает подобно лекарству, понемногу в неспокойные дни. А переезды априори тревожны.
Володя говорит, и голос его подобен жидкому янтарю в протянутом пластике, он насыщен, выдержан и орошён солнцем.
«Мы бежали по той тропе, – продолжил зачитывать Володя, прищуриваясь в экран телефона, – а в голубом небе, висел, словно приклеенный, самолёт. Ты говорила, он чем-то похож на бабочку. Нам было тогда по двадцать. Господи, думалось, столько впереди радостного и безумного. Мы наслаждались страстью, ведь правда? Поцелуями питали друг друга. Казалось, для нас ещё не придумали время. Молодые и глупые».
Янтарь в стакане пахнет абрикосом и сливой. Запахи Лиза чувствует. От Володи, например, несёт табаком. Коньяк колышется в такт колёсному перестуку, руки Лизы дрожат, она прижимает локоть к исхудавшему боку и пьёт медленными глотками, не чувствуя вкуса. Переводит взгляд на тонкие кисти рук. Сколько она потеряла за последние месяцы? Юбки уже не носит, – джинсы удобнее, подхватила ремнём, и не падают. Когда Володя раздевает её перед сном, как маленькую девочку, не способную стянуть самостоятельно майку, тело её наполняется жаром, и она закрывает глаза, чтобы не видеть боли в глазах мужа.
«Милый мой, милый Володя…» Пытается отвлечь, снять раздражение. На жизнь, болезнь и пропавших друзей. За что ей всё, Господи? «Умереть должен каждый, — думает Лиза, провожая взглядом мелькающие столбы. — Но почему я, в самый рассвет карьеры? Так и не сыграв Елену Васильевну в «Дни Турбиных»? А ведь прошла утверждение». Или ей тогда показалось? Она точно не помнит. В любом случае это несправедливо. «Почему я больна, почему, например, не Володя? Я бы тоже о нём заботилась… И если бы умер, заказала бы памятник у Егоркина. Скульптор от бога, очередь на полгода, такие бюсты лепит, лица словно живые».
Колёса надрывно стучат, состав забирается в горку, и последние мысли кажутся Лизе дикими.
Володя вновь наполняет стаканчики и пьёт коньяк махом, занюхивает шоколадкой, потом разламывает и бросает в рот кусочек. Прожевав, хватается за телефон. Голос его будто становится мягче: «Воздух пьянил нас почище вина, тот запах можжевельника и полевых цветов. Кровать в доме деда пружинами пела нам нежные песни, а ночь взбивала подушками облака, чтобы огородить наши тела от пытливых взоров луны».
Лиза смотрит в окно. «Почему Володя не пишет роман, такие тексты красивые получаются. Правда, их не печатают, и его это немного нервирует. А с другой стороны, кто сегодня читает?» И она мало читала, хотя от книг полки ломились. Но любила послушать короткие рассказы Володи. В последнее время он ей часто читает. Они милые, его тексты, милые и наивные. Но попадались и страшные, особенно про февральскую ночь. Она такое не любит. А про любовь хорошо, про отношения и про семью.
Лиза вспоминает их квартиру на Вавилова с видом на бульвар, убегающий фонарями к метро. Двадцать минут до театра спокойным шагом. Или двадцать, но на метро? Боже, что с памятью? Лиза морщится и ставит стаканчик на стол. Почему они не гуляли с Володей по бесконечным дорожкам среди цветущей зелени молодых лип? Или всё же гуляли, но с Митей? Лизе кажется, в мире существовало два места действия: театр и дом. Самой непонятно, где реально жила, где играла.
Потом прозвенел звонок ко второму акту: смерть Мити, болезнь и переезд в Тёплый Стан в «человейник». Квартиру на Вавилова продали. Вместе с полками книг до пола. Володя
принёс билеты на самолёт. Тогда она ещё ходила самостоятельно. Потом жизнь
перенеслась в горы, где молчаливые люди в жёлтых одеждах жгли в пещерах костры и воплощали молитву в песне. Процесс называли — пуджами*. Проводили медитации, переходящие в транс. Там она потеряла ощущение реальности и готовилась умереть.
Каждый раз Володя рассказывал про человека, почти бога в лечении подобного рода болезней. Его, собственно, и искали. В Гималаях встретили целителя с рыхлым лицом, что тыкал Лизе иглами в голову и выдал чёрные шарики с привкусом можжевельника и опревшей травы. Лиза их сглатывала, содрогаясь от тошноты. Правда, состояние стабилизировалось. В тот момент у Володи закончились деньги, им пришлось вернуться в Москву. М-да. Что-то ещё она помнит, не всё так плохо.
Поезд перебирает струны железнодорожного полотна. Перестуку подпевает за окном ветер. Володя вновь наливает коньяк, на этот раз только себе. Телефон перед ним, и он водит глазами, поедая строку за строкой.
«Я часто вспоминаю, как на углу Староконюшенного мы снимали блёклую комнату у старухи. За глаза ты называла её графиней. А я говорил, она похожа на Изергиль. Такой же нечёсаный седой волос и колючий взгляд из-под набрякших бровей. Деревянной клюкой она будила по утрам квартирантов. Я выключал будильник и спешил сварить два яйца, пока ты занимала очередь в ванную. И пахло влажным дыханием Ленинграда, помнишь? В коридоре висело широкое старинное зеркало, старуха протирала его каждое утро, а ты читала Ахматову своему отражению».
Лиза отчаянно морщит лоб, пытаясь вспомнить те строки. Безрезультатно. Но рассказ красивый, — наверно, всё так и было.
«Графиня де Изергиль, – вещает Володя, подпирая ладонями подбородок, заросший рыжим коротким волосом, – утверждала, что знала Ахматову лично, и ты верила её проникновенному слову, когда она, выдохнув сизый пахучий дым, декламировала “Приходи на меня посмотреть”».
Лиза припоминает родинку на щеке у старухи. Володя мнёт в руках сигарету. Собрался в тамбур курить? Вагон снова качает, падает со стола бутылка воды, катится к двери купе. Лиза чувствует, как наливается в затылке боль. Картинка купе распадается на куски. Часть Володи нагибается вслед за упавшей бутылкой, часть остаётся на мягком диване. Перелесок и столбы в окне склеиваются в зелёное. Чёрт. Лиза открывает блокнот. Булавка заколота меж страницами. Пальцы не слушаются. Монах с лицом, изъеденным ветром,
показывал, как при остром приступе пускать кровь из пальцев.
Помогают разноцветные щупальца. Кровь стекает в пластиковый стакан, смешиваясь с каплями коньяка. Щупальца приобретают образ Володи. Зелень за окном становится лесом.
— Фу, всё хорошо, милая, потерпи. Скоро, уже совсем скоро…
Володя слизывает кровь с её пальца. Глупый. Уверен, если не обнаружено метастазов, значит, есть шанс. Тогда почему она умирает? Медленно и ежедневно, почти без боли.
И всё никак не умрёт.
Володя показывает на телефоне незнакомую девочку. Говорит, это их ангелочек Соня. Лиза её не помнит. Кудрявая девочка задаёт вопросы, от которых Лизе не по себе: «Как ты, мама? Ты сегодня спала? У тебя круги под глазами, У меня всё отлично, тётя Нина шлёт вам привет. Мамочка, мы побежали, прости, опаздываем немного в школу».
Она – мама, надо же. Лиза кивает девочке из телефона. Раньше Лизе казалось, что у неё только одна любовь в жизни – сцена. Оказалось, это вздор и фантазия. Пустые и призрачные предрассудки. Есть только её семья. Часть из которой она уже потеряла…
И теперь ночами ей снится Митя.
Сын приходит в квартиру, что на Вавилова, садится под дверь, всхлипывает, как щенок, и скребёт окровавленными ногтями железное полотно. Лиза не открывает. Терпит. Живот сжимает металлическим обручем. У Мити запрос один: дайте денег, иначе…
А дальше поток угроз. Не в её адрес, нет, и не в Володину сторону. Митя угрожает что-нибудь сделать с собой, если они не дадут ему хоть немного наличных. Она не давала. Предлагала выделить хоть миллион, но только на клинику. Беда в том, что Митя в клинику не желал. Требовал выплатить долю квартиры.
Как она прозевала симптомы зависимости? Его дурашливость, нездоровый блеск глаз принимала за азарт учёбы. Не обращала внимания на перепады его настроения от безудержной злобы до наигранной вежливости. Ну ладно она, она принадлежала искусству, но Володя, как он прозевал? Как мог не заметить, не среагировать?
Во сне Митя за дверью пускает слезу и просит хотя бы три тысячи. Но сердце Лизы окаменело. Сын бормочет бессвязно и скребёт дверь старым ключом, пытает замок на прочность. Митя вынес её украшения и золотые часы. В тот же день замки поменяли. А Митю обнаружили в реанимации. Три дня между жизнью и смертью. Жутких три дня для неё и Володи.
— Мефедроновый марафон* у вашего парня. Два дня скакал, все вены исколоты, — сказал тогда врач. — Молитесь, что откачали.
После этого Володя стал подкрашивать волосы, не желая казаться неожиданно
постаревшим. А Митя из больницы сбежал. Лиза запретила ему ночевать на Вавилова, не хватало чтобы растащил всю квартиру. Володя снял сыну комнату в Коммунарке, навещал по нескольку раз в неделю. Лиза подозревала, муж тайно возил ему деньги. Да-да. Это Володя мягкий. Это Володя слабый. Жалел мальчика. Наркомана и вора. Пусть и её сына.
«Ему восемнадцать, — шептала она мужу устало, — восемнадцать, и пусть проваливает во взрослую жизнь, я не буду нянчиться, раз не желает лечиться. Мне некогда вытирать ему сопли. Нет на то время. Хочешь, сам вытирай».
И он вытирал. Мягкий и добрый Володя. Во сне она смотрит на сына в узкий дверной глазок. Митя корчит рожицы, пытаясь разжалобить. Нечёсаный, грязный волос. В глазах грусть и мольба. Лиза молчит, Митя поворачивается и уходит. Ей кажется, она слышит, как стучат на гулкой лестнице его кованые сапоги.
Он приходил в тот день в театр. Охрана не пропустила. Лиза просила не пускать. Митя говорил, что хочет проститься…
Она сука. Она последняя дрянь, а не мать… Кого она играла всю эту жизнь? К чему строила из себя царицу Тамару? Та выгнала русского мужа, Лиза – родного сына. Она так и не смогла перевоплотиться в добрую мать. Сыграть главную роль в своей жизни. Разве достойна она исцеления? Так ведь и умереть не может, вот оно, наказание. И поделом.
Прости меня, Господи, каюсь в грехах своих, пошли мне…
Хочется просить смерти, но разум отказывается шептать подобное слово.
Володя прижимает к её пальчику вату. Заботливый. Держит в портфеле на случай таких инцидентов. Телефон дрожит в его правой руке вместе с голосом:
— Осталось чуть-чуть, дослушай.
«Ты помнишь, когда ты провалила прослушивание в академию, графиня де Изергиль нашла тебя, зарёванную, на кухне среди запахов борща и табачного дыма. Спросила, кто был в комиссии председателем, и долго ругалась по телефону, не выпуская из рук клюку. А ты краснела и утирала слёзы. Старуха назвала тебя необыкновенным талантом».
Лиза отчётливо помнит эти слова Изергиль: «Ты талантище, девка, и быть тебе великой актрисой. Не слушай, кто скажет обратное».
Лиза смотрит в окно. Берёзы, столбы. Солнце убегает за тучи. Володя замечает её скучающий взгляд и продолжает: «Изергиль. Её звали Маргарита Евгеньевна. Фамилию не написал, уже и не помню. Говорили, она работала в Мариинке когда-то».
Лизе кажется, муж не грустит, а это – хороший знак. Хотя знаки так часто обманчивы.
— Итак. Вот последний абзац: «Мы умчались в Москву, ты помнишь? В вагоне, наполненном разговорами, запахом варёных яиц и перестуком колёс. Оставили отсыревший Питер. Верили, что на горизонте розовеют особо счастливые дни. Твой театр, ведущие роли и наша нелепая свадьба. Тот безоблачный майский день. День, когда он родился, наш Митя».
Лизу словно ударили по щеке, хочется закричать от боли. Она никудышная мать, она уже это знает. Как и то, что муж любил Митю сильнее, по-настоящему. Её пальцы ёрзают по блокноту. Зачем, милый Володя, зачем трогать больное? Он ведь родился, как ей говорили, в рубашке.
* * *
— Владимир, внимание! Начинаю обратный отчёт. Три – плавный вдох. Два – медленный выдох. Один – плавный вдох. Ноль – медленный выдох. Вы возвращаетесь. Вы вернулись. Вы здесь и сейчас. Открывайте глаза. Я отключил прибор, можно дышать свободно. И прошу, отпустите ладонь супруги, вы сжали её так сильно, что у бедной Лизы посинели прекрасные пальчики.
Взгляд Володи упёрся в потолок исключительной белизны. Заходящее солнце прорвалось сквозь звездообразные листья, и от этого на входной двери, что открыла высокая лобастая женщина с немым взглядом, повисло пылающее пятно. Человек за столом отёр короткую бороду, обернулся к вошедшей женщине:
— Denise, s’il te plait, apporte deux cafés, pas de sucre pour moi s’il te plait1*.
Кивнув, фигура в белом халате выскользнула в коридор.
— Вы в порядке, Владимир?
Володя заворожённо смотрит на контуры тела Лизы. Она похожа на греческую скульптуру.
— Владимир…
— Да-да. — Володя мотает головой, и рыжая шевелюра расплёскивается. Он откидывает ладонью взмокшую прядь со лба. — Всё нормально. Будто попал на минуту в прошлое: узкое купе поезда на Берлин. Я и Лиза. Я читал ей свои наброски. Так, литературное баловство, но ей нравилось. И знаете, чувствовал её запах: лаванда, которую она обожает. А потом всё пропало. Чёрт. Что это было, профессор?
— Это называется «подключение»… Желаете узнать технологию, или продолжим работать? Я не могу объяснить процесс, займёт слишком много времени, вы ведь не специалист. Могу сказать следующее: во-первых, это дано мне самой природой, во-вторых – есть программа, специально написанная под мой дар. Погодите, вам разве Старостин не рассказывал?
— Нет. — Володя спрыгивает с каталки, шаря ногой шлёпки, выданные взамен выброшенных ночью кроссовок. Оправляет майку, надетую специально для процедуры. — Простите, месье. Академик Старостин нашептал мне про вас на лестнице института. Я спускался к выходу, проклиная всех медиков. Едва не поскользнулся на мраморных гладких ступенях, Старостин подхватил под руку. Было шумно, студентов пригнали на лекции, они бегали взад-вперёд, смеялись, и меня это жутко нервировало. Лиза к тому времени…
— А почему вы беседовали не в палате? Простите, что перебил. И не ломайте сигарету, здесь можно курить. Приоткройте окно. Так почему не в палате?
— Академик сказал, в палате установлены камеры, все разговоры записываются. Чёртова сигарета, руки трясутся, словно чужие. Нет у вас спичек?
Месье Эн протягивает металлический квадрат зажигалки:
— Возьмите. Безотказная. Zippo. Позвольте и мне?
Он угощается из Володиной пачки. Прикуривает движением губ. Щетиной покрыты смуглые щёки, мешки под глазами стали видны отчётливей.
«Почему он не прячет лицо, – размышляет Володя, затягиваясь безвкусным дымом, – раз организовал шоу с выездом из отеля. Может, загримирован? Так легко рассуждает о некой программе, о своём открытии и природном даре. А вдруг я агент израильского Моссада? Интересно, они его тоже ищут?»
— Значит, Старостин уже академик, что же, достойно.
— Вы с ним знакомы?
— Учились вместе когда-то. От него пришло сообщение по цепочке, что имеется человек, заслуживающий доверия. Где вы остановились в Париже?
— В районе Монмартра. Нас просили быть неприметными. — Володя насмешливо поджимает губы. Неприметность с женой в инвалидном кресле выглядела сомнительно.
— Ну да, ну да, — месье выдыхает дым, — точно, я же посылал за вами машину.
Едва слышно скрипит входной ручкой дверь. Медсестра вносит поднос с дымящимся кофе, аккуратно ставит на подоконник. Сигаретный дым торопливо уползает в узкую щель окна. Володя смотрит на задумчивого профессора и хочется перекреститься: два года безуспешных поисков завершены. Он нашёл нужного человека. И, по сути, закрыт долг перед господином Олейником. И можно дышать свободно. Осталось вылечить Лизу. Казалось бы… Вот только Олейник, мать его, не отпустит.
Володя представляет выбритое лицо Виктор Палыча, восседающего за громоздким столом, и непроизвольно морщится. Со стены кабинета щурится из тяжёлой рамы портрет президента. По громкой связи генерал выслушивает отчёт из Парижа, стирает с лица недовольство: «Хорошо, передайте Игнатьеву – долг отработан. И снимите наблюдение за его московской квартирой».
Казалось бы, времени страха конец. Чёрт его подери, этого Виктор Палыча. А что будет с этим милым профессором, который невероятным усилием пытается вытащить Лизу из круга вечного забытья? Страшно подумать. Хотя, с другой стороны, это Франция, – цивилизация и порядок. Не посмеют сделать дурного вот так, прилюдно.
Володя отрешённо вдыхает. Знает, что почти продал душу. Это на словах договорённости с Олейником выглядели простыми…
— Я слышал, вы обладаете информацией о реставраторе? — грубоватый тон генерала не обещал задушевной беседы. В тот день Олейник был в бежевом летнем костюме в цвет стен ресторана, где они встречались. Знакомый, что сосватал Олейника, шепнул, мол, товарищ заинтересован помочь и денег имеет в избытке.
Эх, знать бы последствия. Но они с Лизой только вернулись из Индии, где провели полгода и реставратора не нашли. У Володи начались видения, он плохо спал, и Лизе становилось хуже день ото дня.
— Простите, не совсем понимаю, о ком вы? У меня супруга больна. Актриса в недавнем прошлом. На лечение необходима приличная сумма, которую я отработаю, безусловно. Я инженер с хорошим послужным списком; энергоснабжение, вентиляция, проект любой сложности.
— Оставьте, Владимир Сергеевич, всё мне известно. — Олейник цедил кофе и смотрел на Володю немигающим взглядом, от которого хотелось отгородиться зонтом. — Вы ищете Иваньковского. Фамилию, вероятно, он изменил. И находится не в России. Шарлатан, выдающий себя за врача, учёного, гения нейропсихологии. Хотя не исключено, что часть этих домыслов является правдой. В любом случае Иваньковский, или будем называть его «реставратор», мне интересен.
— И что требуется от меня?
— Продолжайте его искать. Пока ваша супруга жива, у вас неплохие шансы. Судя по полученной информации, – вам доверяют. Так что наш договор будет прост: вы держите меня в курсе поисков. Мои люди следуют за вами, на телефоне двадцать четыре часа. Вы передадите адрес клиники или места, где реставратор примет вашу супругу. Остальное – моя забота. Взамен я обеспечиваю вам финансирование, включая оплату лечения у Иваньковского.
— Подождите-подождите, — Володя не осознал в тот момент, к чему клонит гражданин в стильном костюме с золотым Breguet на левом запястье. Фраза «обеспечу вам финансирование» вытеснила разумные объяснения. — Это что же получается, вы платите, и я ничего не должен, кроме адреса встречи?
— Да, — не улыбнулся Олейник, и лицо его напомнило Володе маску полководца времён Древней Греции. А может быть, императора. — Видите, насколько всё просто. Готовы?
— Конечно, — ответил поспешно Володя. Можно подумать, в тот момент у него имелись более перспективные варианты. Это сейчас возникает вопрос, на кой чёрт он связался с Олейником. Сможет ли реставратор обеспечить себе защиту, если нагрянут люди Олейника? Возможно. Но ведь Володя может забыть передать нужный сигнал. В конце концов, вряд ли их отследили. Профессор попытается спасти Лизу, – вот что главное. Даже не так… Володя посмотрел на месье: уверен, что месье Иваньковский её спасёт. И не только её, возможно, много кого ещё.
Интересный тип этот месье. Уверенный в себе на все сто. С Олейником они похожи этой уверенностью. Непоколебимостью в своих действиях. И они с Лизой – меж этих маховиков…Нет, всё одно Олейник их не отпустит. Даже когда всё закончится. Дома придётся давать объяснения, расписывать процесс общения поминутно. И не факт, что процедура расследования их не затянет, не перемелет.
Есть вариант – не вернуться. План сырой, окончательно не продуманный, но рабочий. По итогам многодневных размышлений и ночных консультаций с совестью уже запущенный в действие. Но первым делом – вернуть к реальности Лизу, а дальше он разберётся.
Месье, не замечая его размышлений, смотрит с улыбкой в окно. Ветер играет ветвями платана, раскидывая и перемещая по траве тени. Володя спешит заполнить паузу, понимая, что профессору, вероятно, это неинтересно.
— Вы долго не отзывались, месье. Мы исколесили Индию, Непал, перекроили Китай с юга на север. Потом пришла смс с незнакомого номера, искомая точка сместилась на Шри-Ланку; Лиза к тому времени уже не принимала реальность. Практически ходячая кукла, хотя мне стало легче. Я наводил справки, думал, вы укрылись в Коломбо.
— Ваша Лиза похожа на мою Веру.
— Что, простите?
— Ваша супруга напомнила мне мою бывшую. Как две капли похожи, именно поэтому вам помогаю. Чтобы вы понимали, не беру клиентов из России, слишком рискованно. Отказал когда-то одному человеку.
Володя припоминает странную историю реставратора, рассказанную генералом. Иваньковский Николай Фёдорович. 1977 года рождения, уроженец Санкт-Петербурга, психфак МГУ, ординатура института им. Бехтеревой. Три монографии. Зря Олейник назвал его шарлатаном. Объявлен в международный розыск за преступления, связанные с мошенничеством и отмыванием денег. Хороший повод, весьма популярен у власть имущих. А не Олейнику ли он отказал в своё время? И тот желает мести.
— Что случилось с вашей супругой?
Улыбка исчезает с лица реставратора.
— Длинная история. Вам она ни к чему.
Словно по команде они тушат в блюдцах окурки, оставляя размашистые чёрные пятна. Делают по глотку кофе. Американо кажется Володе кисловатым. Голос месье одеревенел и потерял обаяние.
— Итак, пробное подключение пройдено, — он обходит каталку с Лизой и присаживается за компьютер. На экране гнутся и ломаются графики.
— Картинку имеем, звуки отличные, запахи воспроизводятся, тактильные ощущения
проверены, эмоции и размышления прокачались. Вижу, не хватает записи рецепторов вкуса. Или не прописался канал, или…
— Или что? — спрашивает тревожно Володя. — Некий сбой?
— Как вам сказать… Не то чтобы сбой, но ошибка. Вам известно, что такое таламус?
Володя отрицательно трясёт головой.
— Ну хорошо. Зайду немного издалека. Таламус структура мозга. Отвечает за первичную обработку всех видов чувствительности. Обрабатывает входящие извне сигналы, зрительные, слуховые, вкусовые, тактильные. Предполагали, что пропускает обонятельные, — удовлетворённо замечает месье. Он сдвигает в сторону клавиатуру и говорит увлечённо, словно читает лекцию перед группой любопытствующих студентов. — Недавно выяснили, что ошибались. Таламус называют «секретарём» коры больших полушарий. Однако, помимо прочего, – месье поднимает указательный палец, окончательно входя в роль преподавателя, – это центр регуляции движений. И на вчерашний день было известно о ста двадцати ядрах в составе таламуса. Их разделили на пять групп, и плюс-минус появилось понимание, за что отвечают ядра.
Володя отмечает паузу месье и замирает, очарованный осмысленностью услышанного. Что же там обнаружил сей гений?
Месье медленно перекладывает ногу на ногу. Усмехается и трёт подбородок.
— Я выявил нечто более удивительное, чем просто двадцать первое ядро в медиальном коленчатом теле.
— И? — не понимает Володя.
— И? За это можно смело претендовать на Нобелевку. Я выяснил, что двадцать первое ядро – подобно примитивному плёночному магнитофону, записывает с момента рождения все виды чувств. Всё, что происходит с человеком, остаётся на этой условной плёнке. Ощущения эмбриона, первый вздох, улыбка матери, запах в родильной – записано абсолютно всё. Мой дар – умение подключиться к ядру, отмотать запись, найти, например, фрагмент сбоя и удалить. Просто вырезав. Впечатляет?
— Более чем. Не совсем понимаю, что там записывается и как, но звучит поразительно. И каким образом это поможет Лизе?
Володя вздрагивает, ладони его потеют. Одномоментно рождается мысль, выжигающая виски. Можно ли из него удалить ту стылую февральскую ночь?
Мысль рождается и исчезает. И ведь не попросишь. А жаль.
— Есть нюанс с вашей супругой: мне неизвестна точная дата сбоя. Но есть довлеющее событие – трагическая смерть вашего сына. И, соответственно, будем работать по точкам эмоционального всплеска после него.
Володя краснеет, трёт щёки, пытаясь сыграть отчаяние, так Лиза вживалась в роль, он видел на репетициях.
— Я боюсь, месье, психического срыва при упоминании, как вы сказали, довлеющего события. Мне кажется, с него всё и началось. Пережить смерть сына – это, знаете ли…
— И так считает девяносто пять процентов врачей. Но психотравма лечится временем или медикаментозно, если вы в курсе. А тут отключение от реальности, словно щёлкнули кнопкой. Понимаете, о чём я? Психонейронный сбой. Вашу Лизу выключили. Блокада чувств и эмоций, паралич, кома и смерть. Удивительно, что не сработало сразу, а затянулось на годы.
Стыд на Володиных щеках сменяется бледностью недоумения. Его теория не предполагала подобного вывода.
— Вы хотите сказать, Лиза могла умереть мгновенно?
— Не так быстро, процесс растягивается на две-три недели.
— Она была уверена, это рак. Слабость, онемение правой половины лица, часть ролей не могла играть, жутко расстроилась, ушла на второй план. Говорила, что прожигает обида, когда читают бесцветным голосом её текст. Рассказывала, как хочется выть от бессилия. Она, кстати, выла. В подушку. Имела почти оперное сопрано. А потом голос пропал. Тесты подтвердили диагноз «глиома» частично. Старостин опроверг, утверждал – психосоматика. Но из театра пришлось уйти. Знакомые и поклонники растворились, как крупинки сахара в кипящей воде. Первый год Лиза боролась.
— Боролась? — удивлённо вскидывает брови месье. — Объясните мне как? Ходила по врачам? Принимала лекарства? Йога, шаманы, ведуньи?
— Да нет, хотя потом было и это. — Володя машет рукой, хочется выкурить ещё сигарету. — Она молилась. Церковь выстроили у дома, синие купола, молодой приветливый батюшка, по утрам на службе всегда много народу. Золочёный крест отсвечивал с утра в окно нашей спальни. Она вставала у стены, зайчик присаживался ей на лоб. Лиза закрывала глаза и шептала молитву: «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него. Яко Той избавит тя от сети ловчи и от словесе мятежна». Слыхали?
Володя смотрит на задумчивое лицо месье. Вероятно, месье не слышал. Ну и ладно, может быть, он католик, какая, собственно, разница. Рассказать профессору, как он повторял молитву вслед за супругой, впиваясь взглядом в синие купола?
— Она и свечу пред иконой в ночь не гасила. И так двенадцать месяцев и двадцать четыре дня. Пока я не наткнулся на ваше имя и не купил билеты в Индию. Меня тошнит от запаха ладана.
— Что же, — месье улыбается, — молитва сработала. Теперь требуется найти момент отключения.
— О господи, как это всё мистически страшно.
— Сработал высокого уровня экстрасенс. Возможно, случайно. Не исключаю порчу, НЛП – программирование – как вариант. Не переживайте, исправлю. Когда у Лизы появился первый симптом? Сразу после трагедии?
— Сложно сказать, — Володя нарочито задумывается, значит, старик всё-таки был экстрасенсом? Ну что ж… подводить месье нужно плавно. — Точно нет. Наверно, спустя два месяца. Лиза к тому времени выплакалась. «Иссушилась», – так она говорила. Появлялась на публике, перестала вздрагивать по ночам.
— Вспоминайте, должен быть некий эмоциональный толчок: мелкое ДТП, повздорила с коллегами, с вами? Может быть, с руководством в театре, с соседями?
— Даже не знаю. Нет, ну был один случай. Не заслуживающий внимания. Друзья отмечали годовщину свадьбы, пригласили в загородный ресторан. Празднество прошло с помпой. Много пафоса и больших людей. И произошёл инцидент с цыганами.
— Так, это уже интересно. Что там случилось?
— Да мелочь, казалось бы. — Володя хмурится, делая вид, что припоминает детали, пальцы теребят белую простыню. — Цыгане. Они приехали на микроавтобусе с закрытым прицепом. В таких лошадей перевозят. Поначалу все так и думали. Девушки в платьях восходящего солнца, бородатые парни в кожаных сапогах. Скрипки, гитары. Цыгане пели звонкие песни. Позже выяснилось, в перевозку запихнули медведя. Выступили с ним весело, а после представления бедный зверь упёрся, не желая возвращаться в неволю. Лизу возмутила сцена насилия над животным.
— Что было дальше? С цыганами?
— Дальше… — Володя старательно морщит лоб. — Старик, не помню, как его звали, смуглый, в кожаной шляпе, загонял медведя в прицеп. Тыкал электрошокером в нос. Зверь орал тонким голосом. Почти фальцетом. Гости не обратили внимания, начались танцы, гремела музыка. Мы с Лизой курили на входе. Лиза вскипела, бросилась к старику, кричала, что это варварство, хотела звонить в полицию.
— И?
— Старик взял её под локоть и повёл в сторону, что-то доказывая, а потом…
— Ну, — месье нетерпеливо стучит пальцами по столу, — мы подошли к нужной точке. Этот цыган, что он с ней сделал?
Володя чувствует, как напряглись ладони. Набатом застучало в висках.
— Не знаю. Они завернули за микроавтобус. Я бросился следом. Ступеньки оказались влажные от росы, я поскользнулся, поймал губами перила, кровь осталась на лацкане пиджака. И тут появляется Лиза. Спокойная, умиротворённая. Говорит, всё хорошо. И слизывает языком с моей губы кровь. Сюр какой-то…
— Ну ясно, — месье удовлетворённо трёт ладони и продолжает перебирать события за Володю. — Наутро она почувствовала себя разбитой: мигрень, ломота, лёгкий озноб. Списала на простуду, подхваченную в ресторане. Спустя пару дней боли в затылке усилились, она перестала читать – буквы плыли перед глазами. Не пришли месячные, от еды мутило, – ведь так?
Володя дёргается, словно от электрического удара, хочет что-то добавить, но только облизывает пересохшие губы.
— О… откуда вы это узнали?
— Случай вашей супруги не первый, но редкий, это факт. Цыган силён, мать его. — Месье весело свистит что-то классическое, Володя слышал мелодию в опере. — От цыган надо держаться подальше, не допускать телесного контакта. В общем, картина с вашей Лизой понятна, будем работать. Ложитесь.
Володя приглаживает нерешительно волосы. Ну и хорошо, пусть будет так. Если его план верен, то с вылетающего самолёта тётку с Соней навряд снимут. Когда с Лизой всё пройдёт успешно, они попробуют получить статус беженцев, может, дотацию от властей. А потом он выкинет из головы прошлое и найдёт работу. Разберётся, главное — вернуть Лизу в реальность. Он смотрит на профиль, запутанный в проводах, уже скоро, милая, уже скоро, терпи.
— Владимир, от вас контакт. Необходимо удостовериться, что цыган – именно тот, кто нам нужен, и я вас отключу. Буду работать с Лизой. Вырежу эпизод той встречи, склею воспоминания, сигнал отключения перестанет существовать, ваша супруга вернётся в сознание. Ну и потом, реабилитация, пару-тройку недель. Всё. Вы готовы Владимир?
Володя кивает и закрывает глаза: вьюга заметает лыжню вдоль кирпичного дома. Он бежит, лыжи проваливаются в снегу, бьют по щекам тугие еловые ветки. Машина за переездом, в двух километрах. Холод пробирается к сердцу. Ружьё похлопывает по спине. Бутылка Черноголовки, прижатая гайкой к стволу, болтается, разорванная на куски. Седая февральская ночь ему в помощь. Экстрасенса более не существует. Никто ничего не узнает.
— Да. Я готов, месье. Начинайте.
* * *
— Лизонька, не смотри туда и не слушай, пойдём в зал. Ну пойми, это их животное, у них наверняка есть на него документы. Это их проблемы, – Володя смотрит в сторону музыки, доносящейся с высокой террасы. Лиза почувствовала, как её передёрнуло.
— Как ты можешь так говорить? Ты слышишь, как ревёт зверь? Он плачет. Это безобразие необходимо прекратить сейчас же. Почему не вмешивается охрана?
— Никому не нужны проблемы на пустом месте. Лиза, господи, ну куда ты
помчалась?
«Псиной воняет от этого старика, или так пахнут медведи? Чёрт. Почему Володя стоит истуканом? Почему не зовёт управляющего, охрану? Мог бы вызвать полицию, наконец… Мог бы уберечь нашего сына, а не любить настолько отчаянно. Всё должна решать я. Какие неудобные туфли, кто придумал этот идиотский каблук».
— Послушайте, вы! Товарищ цыган! Да-да! Я вам говорю! Не смейте мучить животное! У вас имеются на него документы? Я…
Э, даррагая, з-залатая мая. Милиция-полиция, мэ тут мангава*.
— Как вы смеете, отпустите руку. Немедленно! Вы не имеете права мучить животное. Я буду звонить в полицию…
«Какая сильная хватка у старика, останутся синяки. Боже, что делать, что делать? Где же Володя, почему не спешит на помощь? Вечно, когда нужен, не дождёшься».
— Отпустите мою руку, мужлан! Прекрати! Куда ты меня тащишь? Володя!.. Ах ты сволочь, цыганская твоя рожа! На…
«Господи, что я наделала? Ударила человека. Так нельзя, нельзя. Стыд и позор. Извиниться? А бедный медведь? Он ведь плакал, я слышала. Да и как этот хам посмел хватать меня за руки! Как сверкнул глазами, вот чёрт, что он делает, господи… Володя…»
— Бришинд джяла карасавица. Шунэса?*
— Я не понимаю вас. Отпустите, вы делаете мне больно, в груди… жжёт.
— Капли таропятся, убегают, как твая жизнь. Не плачь, не нада. Павтаряй
красавица, медленна: мэ ничи на пхэнава*.
— Мэ ничи на пхэнава.
— Сматри мне в глаза, павтаряй: Тася додэсара мэ занасвалуё*.
— Тася додэсара мэ занасвалуё.
— Палтася, лачи рят*.
…Склейка объект «Лиза» завершена.
Володя нащупал прохладную ладонь супруги и глубоко вздохнул. Седая февральская ночь ему в помощь.
— Да. Я готов, месье. Начинайте!
…Склейка объект «Владимир» завершена.
* * *
— Внимание. На три – медленный вдох. На два – выдох. На раз – медленный вдох. Ноль – медленный выдох. Отлично. Вы возвращаетесь. Вы вернулись. Вы здесь и сейчас. Открывайте глаза. Приборы отключены, можно дышать свободно.
Механический голос умолк, и Лиза открыла глаза. Темнокожая женщина в голубом лёгком халате поправляет её ладонь, из-под шапочки выбивается чёрный волос.
— Кто вы?
Женщина обнажает белые зубы.
— Я говорить русский. Мала. Я Касси. Ви частный клиник.
Медсестра Касси. Лиза вплывает в реальность, на потолке дрожит пятно света. Что за клиника? Что с ней случилось?
Голова Лизы пуста, как кастрюля, из которой вылили воду. Последнее воспоминание – летний вечер, ресторан, застолье. Цыгане, медведь кувыркается на веранде, – вероятно, какое-то представление. Они курят с Володей. Потом она спускается с лестницы, хочет что-то сказать бородатому цыгану с хлыстом в руке, и… Тьма.
О господи… Она что, свалилась с этой чёртовой лестницы?
— Ви безопасно.
Медсестра освобождает бритую голову Лизы от проводов, делает шаг в сторону, открывая обзор. Напротив на каталке Володя. Растирает руками глаза, шапочка с проводами летит на пол, за ней падает простыня.
— Володя!
Лизе кажется, она кричит во весь голос, на деле шипит встревоженной кошкой. Ей становится неудобно. Господи, едва себя слышу. Лиза сжимает край простыни. Она упала, ударилась головой и? От последующей мысли крутит и жжёт в груди.
— Я была в коме?
Голос Лизы шипит. Она морщится. Медсестра подносит к её губам стакан воды.
— Лиза? Господи, ты вернулась!
Володя непонимающе осматривает палату. Чернокожая медсестра, Лиза. Где же профессор? Ну, этот, как его, реставратор. Лица вспомнить не получается. Странно. В памяти отсутствует и картина прибытия в клинику. Клоками всплывает вечер после прибытия их в Париж: он уложил Лизу и спустился вниз выпить бокал вина, освежиться. Выпил два красного и коньяк. Встретился разговорчивый итальянец в холле. Они добавили коньяку и выкурили по сигаре. Потом Володя вернулся в номер, написал Соне в мессенджер и прилёг. Далее —какой-то туман. Фразы, звучащие издалека: «Цыган именно тот, кто нам нужен. Вас отключу. Буду работать с Лизой. Вырежу. Склею. Супруга вернётся».
Выходит, реставратор подчистил и его память. Вот чёрт. Какой умный профессор. Впрочем, какая разница, Лиза очнулась и говорит: разве это не чудо? Остальное – сущие пустяки.
— Я была в коме? — настойчиво повторяет Лиза.
— С тобой всё будет прекрасно, — кивая, отвечает Володя. Лизе кажется, вопрос её обрадовал мужа.
— Всё позади, милая, скоро увидишь Сонечку.
Губы Лизы стучат о кромку стёкла, прохладная вода успокаивает. Слово «Соня» не вызывает ответных ассоциаций.
— Говорить потом хорошо, — коверкает слова медсестра и переходит на язык, которого не понимает Лиза. — Les ligaments vont récupérer, cela prend juste un peu de temps*.
— Ощущенье, будто спала тысячу лет, — шепчет Лиза. За окном суета воробьёв, солнце скользят по стене, тревога не отпускает сердце. — Сколько я провалялась?
Володя натянуто улыбается. Сейчас Лиза почувствует наготу своего черепа, и ему нечего будет ответить. Инструкций, что и как говорить жене, ему не оставили.
— Долго, милая, больше двух лет, но не волнуйся, всё позади…
— О господи. Быть такого не может. Что со мной случилось?
С помощью медсестры Лиза неуклюже садится на каталке, свесив худые ноги.
— Ты ударилась головой. Тебя ввели в состояние искусственной комы. Так было надо.
Худоба ног поражает Лизу. Из окна налетает сквозняк, и, почувствовав свежесть, Лиза неуверенно трогает ладонью сияющий череп. И замирает.
— Володя, где мои волосы?
Ей снова кажется, она перешла на крик. Нет, тот же хрип, наполненный нотками ужаса.
— Ну, — мнётся Володя и неуклюже сползает с каталки. — Тебя готовили к операции, которая не случилась. Ты сама справилась.
Наверно, так правильно. Не стоит впутывать реставратора. Да и был ли он? Володя его не помнит.
— Что за клиника?
— Я всё объясню чуть позже, ты потерпи.
«А вот потерпят ли люди Олейника?» — вспоминает генерала Володя. Люди, которым он должен подать сигнал. «Подайте сигнал в окно, когда реставратор закончит», — инструкция была более чем понятна. Но Володя даже представить не может, где, собственно, находится клиника. Как они попали сюда? Вот чёрт…
Володя оборачивается к медсестре, его французский звучит неприлично коряво:
— Простите, сестра, где же профессор? Он должен быть, мы договаривались. Он отошёл? Как скоро вернётся?
Медсестра улыбается, пожимает плечами и говорит медленно, чтобы Володя понял:
— Врача не будет сегодня.
Медсестра кивает на Лизу.
— Два дня ей нельзя ходить. Полный покой. Спать. Вечером я поставлю ей капельницу.
Отступив, медсестра толкает к двери стойку с компьютером и проводами.
Володя не успокаивается, в его сумке цифровые коды на три биткоина, их надо передать за приём. Не возвращать же коды Олейнику.
— Хорошо, но мне нужен профессор… — Володя пытается вспомнить имя. — Его зовут Николай, Нико, возможно, я не уверен. Я должен оплатить счёт.
Слова путаются, пузырятся и лопаются, ох уж этот французский. Сестра улыбается:
— Вы платили на ресепшене картой. При поступлении. Вы забыли? Это бывает, у вас лёгкий шок. Отдохните. Скоро обед.
— Спасибо, — обескураженно произносит Володя. На карте оставалось лишь тысяча четыреста евро, вряд ли приём стоил таких денег.
— И у тебя плохо с памятью? — шепчет вопросительно Лиза.
— И у меня, милая. — Володя прижимает её ладонь к губам. Ладонь тёплая и пахнет душистым мылом. Сознание его ничто не тревожит, не холодит сердце. Он что-то забыл, что-то важное, что рвало и терзало душу. Но что именно, он не помнит. И хорошо. Он улыбается.
— Как иногда хорошо не помнить чего-то в жизни, как же это прекрасно.
***********
* Пуджа — один из главных обрядов поклонения и почитания в индуизме.
* Мефедроновый марафон — приём наркотического вещества (Мефедрона) с увеличением
дозы на 10—30 процентов в каждый последующий приём.
* Дениза, прошу, принесите два кофе, пожалуйста, и мне без сахара (фр.).
* Я тебя прошу (цыг.).
* Дождь идёт. Слышишь? (цыг.).
* Я ничего не скажу (цыг.).
* Завтра утром, я заболею (цыг.).
* Послезавтра, спокойной ночи (цыг.).
* Связки восстановятся, нужно немного времени (фр.).
Фото из открытого источника
