Желтый мед на дне дубовой кадки…

Диалоговая повесть

 

 

    Мой Великан сидит на высокой просторной тахте, перебирает белые четки, и пристально смотрит на меня. Я сижу на низком стульчике перед печкой, беру из стопки одну из старых пожелтевших газет, разворачиваю его и укрываюсь им от пронзительного взора деда.

    Он молчит. Молчу и я…

    В печке звонко трещат горящие поленья, наполняя комнату ласковым теплом. А маятник настенных часов усердно складывает мгновения короткого зимнего дня в бездонную копилку вечности. На этих старых часах нарисовано веселое кошачье лицо. Сквозь две круглые прорези на циферблате глаза кошки зыркают вслед за маятником то вправо, то влево. То на деда. То на меня…

    Дед ждет. Терпеливо ждет, когда я начну объяснять ему, почему я два дня кряду подозрительно не разговорчив, в отличии от моих предыдущих приездов к нему. Ведь мы с ним начинали и заканчивали день веселыми прибаутками, наполняя дом дружным смехом. Я принимаюсь громко читать заметку в старой газете:

     – «В Азии до сих пор дрессируют слонов, которые незаменимы на лесозаготовках в дремучих джунглях. Слоны проходят там, где вязнут лошади, где человек рискует сорваться в пропасть. Слоны запоминают около тридцати команд погонщика и усердно их выполняют, стараясь заслужить одобрение хозяина».

      — Надо же, какие они толковые, эти азиатские слоны! — восторгается Великан.

      — Твои пчелы разумнее слонов. – хвалю я медоносных насекомых деда, старательно комкая газету. – Твоим подопечным не нужен погонщик.

      — Мои пчелы умнее не только слонов, но и твоего деда вместе с его соседом — Хмурым Хасаном. — усмехается дед, и добавляет уважительным тоном. — Пчелы исправно живут по мудрой программе, заложенной в них Всевышним. Ни споров, ни скандалов, ни козней, ни зависти, ни жадности. Только сплоченная усердная работа ради сотворения золотистого мёда… А что творим мы?! 

     — А вы с Хасаном усердно воюете, чтобы завладеть последним местом на старом кладбище. – мягко укоряю я Великана.

     —  Да, бьёмся лбами, словно молодые бараны. – соглашается дед.

     — Может у вас сбилась программа, дарованная обоим свыше при рождении? – тихо подначиваю его, желая увести его мысли в сторону нейтральной темы.

     —  Подозреваешь, что твой дед лечился в госпитале твоего зятя не только от вируса ковида, но и от сумасбродства? – хитро улыбается он.     

     —  Нет. У тебя ясная голова молодого старика. Просто удивляюсь. Неужели у тебя нет более важных забот, чем победа над Хасаном?

      — Есть! – резко отвечает мне дед и начинает кашлять. — Моя важная забота – это ты, Марат. И Эльдар, твой сын и мой правнук. Потому и пытаюсь второй день разговорить тебя. Что не так с тобой нынче, карапуз?

      — У меня все в порядке, Великан. Тебе незачем беспокоиться. – отвечаю я ему, швырнув в печь скомканную газету.

      — Твоя рука откровеннее твоего языка. — усмехается он. — То комкаешь старую газету, то разглаживаешь ее, чтобы снова скомкать и швырнуть в огонь… Ты толковый прокурор,

 Марат. Умело просвечиваешь преступников. Хвалят тебя в газетах и по телевидению. Но и я у тебя не совсем слепой. Вижу что-то гложет тебя.  

      — У меня все в порядке, мой всевидящий и мудрый Великан. – льстиво улыбаюсь я ему.

      — Если бы я был мудрым, меня звали бы Омар Хайям. – вздыхает дед. — А я всего лишь бывший скромный поэт, стихи которого хвалила только твоя бабушка, да агроном аула

 Аскерхан… Не называй меня больше мудрым!..

      — Не нервничай так. – успокаиваю я деда. Забуду, что ты мудрый. Буду называть тебя, как в детстве, — мой Великан.

      — Да, карапуз, ты в детстве всем придумывал прозвища. Меня нарек Великаном. Бабушка для тебя звалась – Компот. И к имени Хасана ты прилепил точный титул – Хмурый…

      — А он тебя называет дылдой. И наша соседка Аминат кличет тебя верзилой! — ябедничаю я старательно.

      — Перестань стучать на моих соседей, прокурор! – смеется дед. —  Лучше подкинь в очаг поленья.   

      Я достаю из-под тахты несколько поленьев и по очереди отправляю их в топку.

      – Погоди, парень! – вдруг останавливает меня дед. – Переверни это полено, и брось его в печь толстым концом вперед.

      – А если тонким, оно не будет гореть?

      – Будет гореть. Будет. – кивает дед, хитро щурясь. – Но разве ты не слышал о такой

 народной примете? Если бросишь в печь полено тонким концом вперед, разбогатеет

твой сосед. Не мы с тобой, а наш сосед – Хмурый Хасан.

      – А если брошу полено толстым концом вперед, то разбогатеем мы?

      – На сей счет народ еще не придумал примету. Но ты все-таки брось полено толстым концом вперед. На всякий случай. Кто знает, вдруг сработает.

    Я пробую просунуть длинное полено поперек в маленький квадрат зёва печи, чтобы богатство досталось и соседу, и нам. Поровну. Но поперек полено не пролезает. Да и по диагонали тоже. Надо разрубить полено пополам. Я встаю, чтоб пойти за топором. Великан взмахом руки приказывает мне сесть:

      — Не мучайся. Бросай полено в огонь тонким концом вперед. Пусть Хмурый Хасан

 разбогатеет. Но, перед отъездом в город, зайдешь к нему, и попросишь сделать для нас

 то же самое.

     – Ты уверен, что он бросит полено в огонь тонким концом вперед?

     — Не уверен, — признается дед. – Скорее всего он вообще перестанет топить свою печь, чтобы случайно не ошибиться.

      – Тогда в его доме будет очень холодно. И он заболеет.

      — Да, и будет кашлять до весны. — соглашается дед. – Вот все это и объяснишь ему, навестив его перед отъездом.

      – Не думаю, что он поверит мне.      

      — Наше дело предупредить его. А там он пусть сам решает – болеть ему или не болеть. – машет рукой Великан. – А вот покойная жена Хасана, добрая душа, поверила бы тебе. Она всем и всему. Я как-то сказал ей, что нельзя идти за водой по улице аула с пустым ведром. Надо что-то положить туда. Так она перед выходом из дома бросала в свое ведро то яблоко, то айву. А у родника дарила их кому-то из прохожих. – заливисто смеется Великан.

     Я бросаю полено в печь тонким концом вперед, и скороговоркой бормочу:

      — Я не уеду в город, Великан. Буду жить здесь. В нашем улыбчивом ауле. В твоей обители, где ты вырастил меняя.

      Дед медленно перебирает четки, уставившись на них поверх очков. Мы долго молчим, слушая мерный скрипучий звук маятника старых часов, на циферблате которых улыбается нам озорная кошка. Дед вытаскивает из кармана рубашки свой старый кнопочный телефон и кладет его перед собой.

  — Опять молчит мой старый дешевый телефон. Он всегда молчит, когда я жду звонка. – жалуется дед, и откашлявшись в кулак, спрашивает меня. – А твой новый дорогой телефон

 тоже так поступает?

    — Ай-яй-яй, Великан! Мы заболтались и забыли про твое лекарство. Оно с утра обиженно ждет тебя на столе. Сейчас ты послушно примешь его и перестанешь кашлять на некоторое время. – говорю я растягивая слова, подобно детскому врачу.

  — Сиди на место! — командует дед. – И ответь на мой вопрос! Почему твой новый дорогой телефон не подает голоса со дня твоего приезда?!

  — Я его выключил. Он мне в городе надоел. – отвечаю ему бодро, доставая из стопки следующую пожелтевшую газету.

  — Не уничтожай так рьяно мои старые газеты. Я иногда читаю их и удивляюсь приятным событиям прошлых лет. – просит он меня, поглаживая белоснежную бороду. — Ты выключил не только телефон, но и свою улыбку. Второй день не улыбаешься. Почему?..

     Я возвращаю газету в стопку и ставлю ему условие:

   — Как только ты выпьешь лекарство, я сразу улыбнусь.

   — Не юли!.. Что там в городе стряслось у тебя? Проблемы на работе? Или поссорился с Мадиной? – допытывается он.

   — Ни то, ни другое, дед.

   — Значит есть третье…  А может, и четвертое… Улыбаться надо, невзирая ни на что, карапуз… Знаешь, я улыбался даже тогда, когда твоя бабушка не согласилась выйти за меня замуж. А я очень хотел на ней жениться. Только на ней. Но всякий раз при встрече с ней на улице я, отвергнутый ему, молча улыбался, глядя в небеса поверх ее головы. Это ее очень задевало. Она с опаской оглядывалась по сторонам, стыдливо устремляла взор под ноги, и ускоряла шаг…

   — А нельзя было просто выкрасть мою бабушку и спрятать ее под твоей тахтой? –провоцирую я деда отойти от темы моего настроения.

   — Не мог я поступить так с твоей бабушкой. Айгюль работала в школе. Учила детей младших классов. Её в ауле все уважали… Но однажды она… Да, однажды во вторник… В тот день накрапывал теплый дождь…

   Дед начинает кашлять. Я встаю и иду за его микстурой.

  — Не надо… Потом… Позже… Надоело это приторное зелье… — машет рукой Великан. -Поднимись сюда… Похлопай мне по спине, будто я просто поперхнулся своим прошлым…

   Я лезу на тахту, сажусь рядом с ним плечом к плечу и несильно похлопываю по его спине. Потом подсказываю деду слова, на которых был прерван его рассказ:            

  — Но однажды она…

  — О чем ты? — спрашивает дед, делая вид, что не понял мою подсказку.

  — Ну, однажды учительница младших классов! Во вторник! В дождливый день!

  — А-а, ты об этом?! – чешет затылок дед. — Не догадливый ты прокурор!.. Вот что тогда сделала твоя застенчивая бабушка. В пику мне, Айгюль тоже улыбнулась, глядя в небеса поверх моей головы. И пошла к воротам своего дома, не ускоряя шаг, как прежде. Спустя месяц мы сыграли скромную, но очень вкусную свадьбу…

   Я легонько толкаю его в плечо и хвалю поступок моей молодой бабушки:

 — Она вовремя улыбнулась тебе, опередив другую!

 — Какую это другую?!.. Какую другую?! – строго вопрошает он.

 — А ту, которая вчера вечером принесла нам с тобой горячий пирог с персиковым вареньем!..

 — Перестань, карапуз!

 — Не перестану, Великан! 

 — Я обижусь!

 — А я продолжу! – не унимаюсь я.

 — Тогда я подарю тебе подзатыльник! – ласково грозит он.

 — Та другая, которую тогда опередила моя бабушка, это вдова твоего покойного друга, живущая за нашим невысоким забором! И зовут ее – Аминат! – выпаливаю скороговоркой и спешно покидаю «тронную» тахту Великана.

   Он бросает в меня одну из маленьких подушек. Она пролетает мимо меня, падает на стол, смахнув на пол стакан с микстурой деда.   

   — Я туда и метил, в эту мою мерзкую жидкость! И попал! – лукаво хвастается дед. 

     Собрав осколки и протерев на полу лужицу, я сажусь у печки, подложив под себя, брошенную дедом подушку.

   — А вчера тетя Аминат, обещала принести нам вкусный плов, — продолжаю я начатую тему. – Ближе к обеду она явится к нам со своим старинным медным казаном.

   —  Она не тетя тебе, карапуз! – горячится дед. – У тебя нет здесь теть по отцовской линии. А все твои тети по материнской линии живут в далеком северном городе, где служил когда-то твой отец… И еще… Плов… Плов… Наша Айгюль его готовила лучше всех в ауле… И еще… Это Айгюль нашептала тебе про ту, которую она опередила?

   — Нет, не она. Бабушка не вела со мной разговоры про ваши загадочные улыбки. Она нашептывала мне перед сном только молитвы.

   — Да, она была очень набожной. Не то что я, заядлый курильщик… Рано ушла наша Айгюль. Раньше меня. — сокрушается мой Великан. — Эти кошачьи глаза на часах остановили свой взгляд на ней, а не на мне. Я потом долго не заводил эти часы…

   — А давай в честь моей бабушки откажемся от плова Аминат. – предлагаю я деду.

   — Грех так поступать. – качает он головой. — Нельзя отказом обижать доброго человека, который хочет накормить тебя. Мы вежливо попробуем ее плов. Совсем чуть-чуть. По одной полной тарелке. Потом громко похвалим ее способности стряпухи. И тихо попросим у Всевышнего простить грехи ее покойного мужа и моего друга Керима… Хорошим парнем был Керим, хоть и не вышел ростом… Я его называл пенёк. И он не обижался на меня… 

   — Да, он доходил тебе до пояса. — уточняю я. — Но носил высокую каракулевую папаху, чтобы казаться повыше ростом.

   — Какая же она настырная, эта Аминат! – возмущается вдруг мой Великан. – То фасолевый суп принесет, то персиковый пирог! Потом долго здесь моет посуду, напевая наши старинные кумыкские песни! И в добавок тайно жалуется моему внуку, что якобы Айгюль опередила ее!   

   — Она не жаловалась. Просто упомянула как-то невзначай, что ты когда-то был очень длинным парнем, который ей очень нравился. А ты, хоть и был поэтом, не обратил на нее внимания. Это все, что она мне сказала.  

    — Нет, не все! — грохочет дед. – Упомянула, видите ли! Невзначай! За этим «невзначай» возможно кроется скрытый умысел, прокурор!.. Ладно, карапуз, ты уже большой. Могу тебе поведать и эту историю… Мне было в ту пору лет двадцать восемь, а этой глазастой Аминат – всего пятнадцать. Еще ходила в школу — в десятый класс… Стоило мне утром выйти на улицу, как тут же появлялась она с большим медным кувшином для воды. Мол, собралась идти к роднику. Она долго шла за мной, негромко тараторя таблицу умножения. Каждый раз я твердил ей, что родник находится на противоположной стороне аула. И поправлял её, что семью семь не сорок пять, а сорок девять. Она ойкала, и бежала прочь в сторону родника…

   — Бедная девчонка! – перебиваю я деда жалостливым тоном. – Совсем потеряла голову из-за тебя!

   — Потом она нашла свою голову. После нашей с Айгюль свадьбы, она перестала путать дорогу к роднику. И с отличием окончила школу. И через пару-тройку лет на ней женился Керим.

   — Как же твоя глазастая соседка согласилась выйти замуж за твоего друга-коротышку, который чуть-чуть доходил ей до плеча?

   — О-о, как вспомню, меня всегда разбирает смех! – улыбается дед. — Керим часто здоровался с Аминат через мой забор и всё время интересовался в порядке ли электропроводка в их доме. Ведь он был монтёром. Она раздражено твердила ему, что все лампочки ярко горят не только в комнатах, но и в её курятнике. А в один из дней, заметив меня во дворе, она даже прикрикнула на него, отослав чинить проводку в моем доме. Мол за моими окнами всегда темно. И вот однажды поздней ночью Керим громко постучался в мою дверь…

     — Ага, нашел время исполнить наказ своей строптивой избранницы. – смеюсь я.

     — Нет, Керим пришел без инструментов. Он заварил чай, усадил меня за стол, встал у окна и потребовал помочь ему жениться. Сходи, говорит, послезавтра к её отцу. Ты поэт, умеешь складно сочинять. Вдруг сможешь уладить это дело…

    — Ты пошел, прочёл свои стихи её отцу и запросто засватал свою соседку за своего друга.

    — Стихи я не читал. Но ее отец, известный в округе свадебный гармонист, похвалил известного в округе электрика, и спросил, умеет ли Керим барабанить? Получив от меня утвердительный ответ, он согласился выдать свою дочь за моего влюбленного коротышку…  Жили они вроде ладно. Но только у них не было детей.

    — Жаль. Интересно, кто из них был бесплоден? – подкидываю я ему вопрос, чтобы увести деда подальше от моей персоны.     

    — Откуда мне знать? Я же не прокурор аула. – отвечает дед, и недовольно вскрикивает: — Что за женщина, эта вдова моего друга! Никак не постареет! Наоборот, будто молодеет и молодеет! В глазах какие-то грозовые молнии сверкают!.. Да простит меня Всевышний, иногда мне кажется, что она хочет овдоветь еще раз!

   — Не надо так старательно нервничать, Великан. Просто она не может забыть самого высокого в ауле парня. Успокойся, и жди ее плова. – наставляю я деда.

   — Я всегда нервничаю, когда не могу отыскать мой кисет с табаком. – шарит он руками вокруг себя. – Наверно выпал из кармана телогрейки. Найди мой кисет. И хватит нам судачить о ней. Пусть приходит, но ведет себя иначе.

      Я поднимаю с пола у тахты зеленый бархатный мешочек с махоркой и протягиваю его деду:

    —  Вот твой кисет. Нюхай свой табак и чихай на здоровье.

    — И буду. Буду чихать. – кивает он головой, словно упрямый мальчишка. –  Твой тесть-генерал строго-настрого запретил мне курить. Сказал, нюхай табак и чихай.

      Я возвращаюсь на свое любимое с детства место перед очагом родного крова. В печи воинственно танцует золотистое пламя под ритмичный треск обреченных поленьев. Так и хочется вынуть из кармана эти проклятые бумажки с врачебным приговором моему Великану. Скомкать бы их и швырнуть в танцующее пламя…

     Дед начинает часто и звучно чихать. И в это время звонит его старый кнопочный телефон. Он протягивает его мне и просит жестом ответить.      

     — Слышу, слышу! Опять расчихался дылда, нанюхавшись своего терпкого табака! – кричит в трубку Хмурый Хасан. – Теперь будет чихать до вечера!

     — Салам алейкум, дедушка Хасан! – приветствую я закадычного соседа деда. – Какие новости? Как здоровье?

     — Ва алейкум салам, Марат! Какое может быть здоровье, живя по соседству с твоим дедом?! Хорошо, что ты приехал, прокурор! Образумь своего упрямого дылду! Пусть наконец перестанет воевать со мной из-за последнего места на старом кладбище!

     — Мой дед очень миролюбивый и добрый парень. Он через меня отправил тебе некое богатство. – отвлекаю я его от темы их тяжбы.

     — Ты же знаешь, Марат, что я глуховат на левое ухо. К нему-то по ошибке я и приложил телефон. До меня дошло только последнее слово — «богатство».  Повтори сказанное. Теперь я слушаю тебя правым ухом. 

     — Великан недавно велел мне бросить полено в печь тонким концом вперед. – начал я объяснять суть события.  

     — Ну и что? – перебивает он меня. — Пусть топит свою печь, как ему заблагорассудится. Причем тут богатство?

     — Я исполнил его приказ. Бросил в топку полено тонким концом вперед. — разъясняю я ему, сдерживая смех. — Теперь, согласно народной примете, ты разбогатеешь.

      Хмурый Хасан долго молчит. Потом издает протяжный горловой звук, означающий

 завершение поиска нужных слов, и он членораздельно изрекает их:

   — Скажи этому дылде, что стыдно в нашем возрасте верить глупым приметам. Тем более тем, которые иногда он придумывает сам и выдает за народные. Я зайду к вам после вечерней молитвы. Передай Анвару мой жгучий салам. И напомни ему, что грешно чихать на интересы своего соседа. Ну всё, Марат, мне надо встретить покупателя моих баранов, я отключаюсь…

      Мой Великан наконец-то перестает чихать. Я передаю ему все слова, сказанные Хасаном.  И он начинает прерывисто насвистывать ту мелодию, которой он всегда пользуется, когда ему хочется выругаться. Успокоив себя таким образом, он просит меня вернуть ему телефон. Я же неспешно просматриваю входящие и исходящие звонки. Дед трижды звонил начальнику окружного военного госпиталя, где он проходил обследование. Но генерал медицинской службы, и по совместительству мой тесть, ему не ответил…

     — Перестань копаться в моем телефоне, карапуз. Верни мне его. Не буду я звонить Хасану. Я уже выругал его как следует своим секретным свистом. – усмехается дед.

     — Что мне делать с его просьбой? – спрашиваю я

     — С какой? У него всегда много разных просьб.

     — Наш сосед просил меня образумить тебя. Подскажи, как я могу это сделать.

     — Никак. Это очень трудная задача, карапуз. – спокойно отвергает он мою просьбу. – Мы с тобой займемся другим делом, более веселым. Вместе придумаем новую народную примету. Насчет длинных густых бровей Хмурого Хасана, которые он расчёсывает с утра до вечера. Придумаем и запустим эту примету на весь аул.

     — Я бы охотно стал твоим подельником, дед. Но вряд ли пригожусь тебе в качестве соавтора. – признаюсь я, возвращая ему телефон. 

     — Ладно, буду без тебя творить! – азартно потирает он руки. –  И эта примета должна со всех сторон влетать в его правое ухо. Левое-то у него почти оглохло. Еще в детстве. Нам обоим тогда было лет по десять. Я не рассчитал свою оплеуху.

     — За что так безжалостно ты огрел его, мой добрый дед?

     — Я же тебе рассказывал. Он воровал яйца из нашего курятника. Наведывался он и к другим соседям. Все жаловались, что их куры стали ленивее. Они и подумать не могли, что кто-то в нашем спокойном ауле способен   промышлять кражей яиц. 

     — А разве у семьи Хасана не было своих кур?

     — Было. И много. Но Хасану всегда нравилось всё чужое. Я как-то поймал его на месте преступления и влепил ему как следует. И попал в левое ухо. После этого соседи радостно сообщали друг другу, что их птицы опомнились и снова стали старательно нестись.

     — Великан, я вдруг нечаянно придумал нужную тебе народную примету! – восклицаю я, готовя ему «коктейль» от кашля.  

     — Я не удивлен. Ты же весь в меня. Ты всегда был нечаянно умным. Излагай.       

     — Изложу, когда ты выпьешь это снадобье. – ставлю я ему условие.

     — Не порть игру, карапуз. Я позже выпью это зелье. Знакомь меня со своей приметой.

     — Излагаю… «Если из вашего курятника пропадают яйца, ищите хмурого человека с густыми бровями»!

     — Одобряю. Коротко и ясно. Стрела не пролетит мимо моего соседа. – усмехается довольный дед. — А через чьи уста мы запустим в мир твою народную примету?

     — Обратимся к самой говорливой женщине, у которой есть говорливые подруги.

     — Кажется я знаю такую словоохотливую женщину. – кивает мне Великан. — Она живет за моим забором.

     — И я с детства знаком с ней. Удачен твой выбор, дед.

     — Эта таратора внучка покойного мудрого мельника Махмуда. Плату за помол зерна он брал по два совка муки с каждого мешка. Но если до помола клиенты пели ему старинные кумыкские песни или рассказывали наши древние легенды, мельник брал с них за работу только один совок муки с мешка. Людям такое условие было выгодно, и они перед визитом в мельницу спешно вспоминали фольклор своего народа. А девочка по имени Аминат

 сидела рядом с дедом, слушала, разинув рот, и запоминал былые песни, сказки и прибаутки кумыков. Так что, эта девочка вполне могла запомнить и твою народную примету, карапуз! – заливается смехом Великан.

     — Думаю, внучка мудрого мельника справится с нашим поручением. – подписываюсь я под его планом. – Но пусть она сначала жалобно пожалуется своим говорливым подругам, что кто-то крадет постоянно по ночам яйца из ее курятника. И только потом она должна выдать им нашу народную примету, якобы услышанную ею когда-то в детстве у мельницы деда.   

     — Вот ты и устрой ей инструктаж, когда она заявится к нам со своим пловом. – предлагает мне дед. –Она согласится сотрудничать с прокуратурой. Аминат к тебе все время приставала в детстве со своими ласками.

     — Хасан догадается, что эту молву о нём запустил именно ты. И может сильно обидеться на тебя. – предупреждаю его, вручая стакан с лекарством.

     — Не беда. Пусть хмурится еще сильнее. – машет рукой Великан. — Зато ему придется отбиваться от шутливых расспросов жителей нашей улицы, действительно ли он крадёт яйца по ночам у бедной одинокой вдовы… Надоел он мне со своим требованием уступить ему последнее место на старом кладбище. Рядом с этим местом покоится наша Айгюль.

     — Но по другую сторону этого клочка земли – могила жены Хасана. – напоминаю я ему.

—  Получается, что кто-то из вас будет лежать там между своей и соседской женой. Обещай ему, что ты будешь лежать в этом месте только лицом к своей Айгуль. И Хасан отстанет от тебя.

     — Это не красивые слова, карапуз. Подпортила тебя прокурорская работа. – вздыхает Великан.

     — Есть немного.  – соглашаюсь я. – Готов к трем твоим подзатыльникам.

       Дед закрывает глаза, шепчет короткую молитву, после которой наполняет комнату раскатистым смехом.

    — Выпей же ты наконец свою микстуру! – приказываю я, проглотив застрявший ком в горле.     

    — За твое здоровье, карапуз! – произносит он тост, выпивает залпом лекарство и резко изрекает: —  Я не стану ему ничего обещать!.. Я первым занял это место, вбив четыре колышка по углам. А Хасан их выдернул и положил туда свои четыре камня.

     — А ты отбросил его камни и снова воткнул в землю свои колья. А он опять вернул свои камни на место. Хорошую игру вы затеяли на старости.

     — Это не игра, Марат! – распаляется дед. – Тут речь о справедливости. Когда я вбивал там свои колья рядом с могилой твоей бабушки, жена Хасана была еще жива-здорова, и жарила ему яичницу с овечьим курдюком!     

     — Да препирайся ты с ним сколько угодно! – не выдерживаю я. — Только не очень торопись к Айгюль! Станцуй сначала на свадьбе своего правнука с соседкой!

     — Вот это ты вовремя прокричал, прокурор! — расплывается в улыбке дед. – Я постараюсь дожить до торжества Эльдара, если позволит Всевышний. Мой танец с Аминат на этой свадьбе надолго запомнят наши гости.  

     — С чего ты взял, что это будет именно Аминат? Я не называл ее имени. – провоцирую его на развитие затронутой темы.

     — А другой такой сердобольной соседки у меня нет. – парирует он мой выпад. – Сначала

 ты пригласишь ее на танец, затем уважительно подведешь ее ко мне. Мы с Аминат выйдем на середину нашего двора, и я как следует оттопчу ей ноги в зажигательном танце. Думаю, сил у меня хватит.

    — За что же ее ждет такое суровое наказание?

    -За все ее постоянные набеги в мой дом со своей старинной песней про парня, который купает своего коня в Хазарском море лунной ночью! Даже из ее телефона, вместо обычного звонка, раздается фрагмент мелодии этой песни… Порой во время моей молитвы вдруг в голове моей начинают звучать слова этой песни. Куда это годится? —   не очень убедительно

 сетует дед, пристально рассматривая свои чётки поверх очков.

    — Никуда не годится! – поддерживаю я его. — Оттопчи ей ноги! Внучка мудрого мельника заслужила это!

     — Нашему Эльдару сейчас двенадцать лет. Если мы женим его в восемнадцать, то мне надо прожить еще шесть лет. А что, не так уж долго мне осталось ждать этого дня. –  рассуждает Великан, и начинает насвистывать свою вторую мелодию, которой он пользуется в моменты душевного подъёма.

     — Дед, а давай мы женим его в двадцать три. – предлагаю я осторожно. – Отучится, получит хорошую профессию перед семейной жизнью.

     — Тут ты прав, карапуз. Так и поступим. Только бы Всевышний одарил меня свадьбой правнука.

     — Будем надеяться, что одарит… Хочешь чаю? Я заварил его по рецепту нашей Айгюль.

     — Ты помнишь, сколько и какого она мне подавала?         

     — Я все помню, дед. Четыре с половиной пиалы зеленого чая. Ты всегда просил бабушку отлить половину чая из пятой пиалы.

   — Да, просил. Все время просил. А Айгюль все время приносила пятую пиалу, наполнив ее до краев. И никогда не отливала половину. Приходилось молча выпивать весь чай из пятой пиалы. – жалуется дед с грустной улыбкой. — Странное дело, карапуз. Временами некоторые бусинки моих чёток начинают вдруг ярко переливаться.

   — Ничего особенного, мой Великан. – объясняю я, подавая ему пиалу с зеленым чаем. – Незадолго до ухода бабушки оборвалась нить в твоих четках. И она нанизала на новую, уже шелковую, нить все бусинки твоих четок. А между ними добавила несколько жемчужин из своего ожерелья. Вот эти жемчужины и переливаются.

   — Добавила свои жемчужины! И ушла, не сказав мне об этом! — отчитывает он свою Айгюль, и смущенно добавляет: — Пятую пиалу мне наполнишь до краев!..

   Постучав в дверь, в комнату входит Саламат – внучка Хасана и моя одноклассница.

   — Мир твоему дому, дедушка Анвар! Я принесла мой творожный пирог и пожелание тебе долгих лет жизни от моего деда!

    — Твой дед очень заботлив ко мне, Саламат. – почти искренне хвалит дед Хмурого Хасана. – Пусть Всевышний позволит ему полакомиться вкусной едой на моих поминках.

    — Думаю, дед не согласится на такой вариант. Он хочет, чтобы ты пережил его. — смеется она, зная о тяжбе обоих стариков.                

    — Да, такого соседа не купишь ни за какие деньги. Передай ему, что я очень соскучился по нему. Просто места себе не нахожу. Целых три дня он не шумел в моем доме.

   — Он придет к тебе после вечерней молитвы. Вместе со старейшиной аула Аскерханом. – бойко докладывает она. — Так что, успеете вдоволь поспорить о своих земельных делах. Зимой ночи длинные. — И обернувшись ко мне спрашивает: — Марат, куда поставить поднос? Где будете есть пирог, за столом или на тахте?

   — В доме деда я люблю трапезничать на его тахте. Сидя, как в детстве, скрестив ноги.

   — Да, на тахте предков еда всегда вкуснее. – утверждает она, ставя поднос перед дедом.

   — Не по годам мудра внучка у Хасана! Мне бы такую правнучку! – восклицает Великан, обращаясь ко мне.

    — Раз есть правнук, то будет и правнучка! – уверенно пророчит Саламат, и просит у деда, как и положено младшим, разрешения уйти.

    — Конечно, доченька. Иди. Здоровья всем вам. — говорит он ей ласково.

    — Прежде чем уйти, могла бы разрезать красиво свой пирог! – упрекаю я ее. — Нож на столе.

    — Опоздал ты, одноклассник, давать мне указания. – смеется она, подавая мне нож. –

Сам разрежешь. Наверняка тебя в городе кто-то обучили этому… Разве я неправа, дедушка Анвар? 

    — Права, доченька. На все сто. Его многому обучили в городе. – поддерживает он внучку соседа. – Ступай домой.

    — А ты, Марат, не забудь потом вымыть и насухо протереть поднос! — заявляет она задорно в пику мне, и покидает комнату…

      Покончив с пирогом внучки Хасана, мы с дедом просим Всевышнего наградить

 благополучием семейство соседа. Затем я подаю Великану вторую пиалу с чаем. Он загадочно улыбается, глядя в сторону окна, и тихо изрекает:

    — Кто-то ищет свою вторую половину вдали от дома. А вторая половина живет зачастую по соседству. Вот как за нашей старой невысокой плетенью, сквозь щели которой пробиваются в наш двор на рассвете лучи восходящего солнца.

    — Ты это обо мне? – спрашиваю я, зная заранее его ответ.    

    — О ком же еще, карапуз? – усмехается дед. – Соседка. Одноклассница. Красива. Умна. Скромна. Уважаемая бухгалтерша в администрации аула. Воспитана в наших добрых традициях. И отменная хозяйка… Ты слышишь меня?.. Молчишь… Ладно, подкинь молча поленья в огонь, а я продолжу бурчать… Мы с Айгюль не раз просили тебя обратить внимание на внучку Хасана. Но нет же!..  Ты выбрал в большом городе дочь большого генерала медицинской службы!.. Ты бы сейчас не засорял свою голову, копошась в грязных деяниях преступников, а продолжал мое дело на чистом воздухе, занимаясь пчеловодством… А внучка Хмурого Хасана заполнила бы этот дом шумной ватагой не хмурых ребятишек… И здесь, в твоем родовом гнезде, все бы весело облизывали свои сладкие от меда губы…

     Дед глубоко вздыхает и протягивает мне пустую пиалу. Я наполняю ее новой порцией чая, и пытаюсь мягко завершить затронутую им тему:

     — Не грусти, мой Великан. Еще не поздно твоему внуку воплотить в жизнь поэму, которую ты тут сложил.

     — Больше не буду слагать даже двустишье на эту тему.  – обещает дед, надув губы. — Забудем то, что не состоялось. И будем радоваться тому, что имеем. Ты выбрал свою самую лучшую сокурсницу на юридическом факультете. Мадина тоже умница, и тоже красавица. Она мне сразу понравилась. И Айгюль души в ней не чаяла. Даст Бог, назову правнучку именем твоей бабушки.

     — Красивое имя будет у твоей правнучки, Великан. Айгюль – лунный цветок…

     — Стоп, прокурор! Не стыковка получается! – вскрикивает дед, подавив приступ кашля. – Как же Всевышний подарит мне правнучку, если ты будешь жить в ауле, а Мадина останется в городе?

     — Мы всей семьей переедем к тебе, дед. Я, Мадина и Эльдар. – уверенно отвечаю ему.

     — Пиала моя пуста, Марат. Повтори, мой чайханщик. — задумчиво произносит дед.  – Повтори…  Повтори, и ответь мне честно. Твое решение эмигрировать сюда с семьей связано с плохими показателями моих обследований?

     — С чего ты взял, что они плохие?! – недоумеваю я старательно. – Во-первых, еще не готовы все результаты. Во-вторых, и без них было ясно, что у тебя   обычный бронхит. Как и у всех курильщиков с большим стажем. Тоже самое сказал отец Мадины. А в его госпиталь отвозили мы тебя на обследование только потому, что ты начал терять в весе. — наседаю я на деда, забрав у него пустую пиалу.

     — Если мои дела со здоровьем не так плачевны, то по какой такой причине вдруг пришло вам в голову переехать ко мне?

    — Просто мы с Мадиной решили оградить Эльдара в его переходном возрасте от пагубного влияния большого города. Да и мне надоело трепать себе нервы и тратить в пустую дни и ночи своей жизни в прокуратуре. Буду здесь подменять тебя на пасеке и писать детективы…

    — А Мадина закроет там свою адвокатскую контору и устроится здесь дояркой на молочную ферму?

    — В ее офисе останется помощница, будет собирать материалы и отправлять их на компьютер Мадины. А твоя невестка будет обрабатывать здесь эти документы, и выезжать ненадолго в город на судебные заседания.   

    — Ты всё это придумал здесь, бросая поленья в печь? — усмехается дед. — Считай, что

 я тебе поверил. Я сдам вам угол в моем доме. Бесплатно. Как беженцам из греховного города…

      Издали доносится короткая сирена скорой помощи.

   — К кому-то едут врачи из города. – спешу я воспользоваться этой сиреной, чтобы

 перевести нашу беседу в нейтральное русло. — Зима в этом году на Кавказе особенно свирепая. Не жалеет нас — южан.

   — Да, сплошной насморк у людей. — отзывается дед. — Не только в ноздрях, но и чуть выше.  

   — А в прошлом году на южный регион Турции тоже обрушился обильный снегопад, — развиваю я начатую мной тему, подавая ему четвертую пиалу с чаем. 

   — А в позапрошлом году в Африке три минуты падали снежные хлопья? –вопрошает дед, прищурив один глаз, и целясь в меня указательным пальцем.

    Но я не сдаюсь. И храбро гну свою линию:

  — А ученые все не унимаются. Пугают и пугают нас всемирным адским потеплением.

  — А я согласен с ними! —  восклицает Великан. — Планету действительно ожидает адское пекло. И не только потому, что экология ни к чёрту. Уйма грехов накопилось в мире. Всевышний подает землянам зримые предупреждения. Но эти знаки видят и осознают только кошки…    

     Короткая сирена машины повторяется, но уже рядом с обителью Великана.

   — Кажется, врачи приехали кому-то из наших соседей. – предполагаю я.

   — Не к Аминат ли они пожаловали?  Если к ней, мы с тобой останемся без плова.

   — Вряд ли к ней. Она вчера была бодрее бодрых девочек-подростков.

   —  Не будем гадать. Выйди и посмотри, перед чьими воротами стоит машина — просит дед.

     Но тут дверь распахивается и в комнату влетает Мадина с множеством разноцветных пакетов.

    — А вот и я, аборигены заснеженного аула! – выпаливает она с порога.

      Дед подает мне знак молчать. Я согласно киваю головой.

    — Салам алейкум, Великан! И тебе привет, кочегар деда! – приветствует нас Мадина, раскладывая свои пакеты на столе. – Снег на трассе более-менее утрамбован. Ехали без проблем. Проблемы начались на улицах аула – сплошные сугробы… Вы что молчите, еще не проснулись?

    Она сбрасывает с себя пальто, и подбоченившись переводит взгляд то на меня, то на деда. Совсем как нарисованная кошка на циферблате настенных часов.   

   Мы с дедом продолжаем молчать. Он и я играли в такую молчанку с бабушкой. Она не обижалась. «Значит, не очень голодны, раз так долго молчите», — говорила она ласково, и садилась вязать шерстяные носки. А мальчик с моим именем кричал заветную фразу деда: «Мы голодны, как стая волков в зимнем лесу!». Мой Великан смеялся и журил меня, что я быстро сдался бабушке…   

  — Так и будете безмолвствовать, аульчане?! – взыскательно спрашивает Мадина. — Вы что, поссорились?.. Нет, вы никогда не ссоритесь… Может не рады меня видеть?.. Так я могу немедленно уехать. Машина скорой помощи еще недалеко отъехала, могу вернуть…

    Я прикладываю указательный палец к губам, дед закрывает ладонью рот.

  — Догадалась, дед на пару с внуком объявили мне бойкот. За то, что я не приехала к ним днем раньше. Прости, Великан. Вчера у меня было заключительное судебное заседание. Я не могла бросить своего подзащитного на растерзание такого же грозного прокурора, как и твой Марат. Да, этот мой клиент неумелый коррупционер. Попался на первой же взятке. Но я добилась его полного оправдания. И не надо меня укорять за это.  Профессию адвоката выбирала не я, а мой папа… Кстати, если вы не заговорите со мной, я позвоню и пожалуюсь папе-генералу!..  

    В комнату с воплем врывается Аминат:

  — Что с Анваром?! Почему приезжала скорая?! И почему она так быстро уехала?!

  — Аминат, не ори. Не кур своих продаешь на базаре. – говорит дед, жестом остановив ее продвижение в сторону своей тахты. – Успокойся. Со мной все в порядке.

  — Это я приехала на машине госпиталя папы. – успокаивает Мадина мою несостоявшуюся бабушку.

  — Ой, слава Всевышнему! – выдыхает она. – Я очень испугалась. Подумала, потеряла навсегда моего соседа-верзилу…

    Раздается фрагмент старинной песни про парня, купающего своего коня в Хазарском море. Аминат достает из-за пазухи платья телефон.

   — Да, Хасан, слушаю тебя… Ну и что, что ты видел, как я сломя голову бежала к Анвару? Как хочу, так и бегаю.  И нечего за мной следить… Ну, с этого и надо было начинать, а не с моих бегущих ног… С дылдой всё в порядке. Жив-здоров. Сидит на своем троне, и пока ни разу не кашлянул…  Хорошо, передам ему, что ты этому очень рад. Выключайся…     

   — Спасибо, Аминат, что так грамотно отчитала моего хмурого соседа. Действительно, какое ему дело до твоих бегущих ног?! – вопрошает Великан и обиженно добавляет: — Но ты зря назвала меня дылдой.

   — Я просто повторила его нехорошее слово. Прости…

   — Я простил тебя. Иди домой. – указывает дед на дверь.

   — Ты же знаешь, что я называю тебя только хорошим словом – верзила. – продолжает оправдываться сердобольная соседка деда.

   — Иди домой. Там плов у тебя на огне. – настойчиво выпроваживает ее Великан.

   — Здравствуй, моя золотая! – кидается она с объятьями к Мадине. – Как же повезло Анвару, что у него такая добрая невестка! Добралась к нему через сугробы в морозный зимний день!.. И твой папа такой же чудесный человек, хоть и строгий генерал. Он же устроил меня в прошлом году в свой военный госпиталь. С тех пор у меня ничего не болит. Теперь бегаю на зависть своим сверстницам. – сажает она за стол Мадину, и сама опускается на стул рядом с ней – Верзила, у нас хорошая невестка!

  — У кого это «у нас»? – настороженно спрашивает моя жена Великана.

  — Она имеет в виду, что ты невестка всего нашего аула. Ты же у нас городская. – отвечает дед, нервно перебирая четки. – Ведь наш аул – это одна большая дружная семья.

  — Особенно, соседи! – уточняет Аминат. — Ты же знаешь, Мадина, мой сад примыкает к саду этого верзилы! Я иногда без спроса срываю персики с его дерева. Благо забор не высокий. Верзила знает, что я ворую его персики, но молчит. Он у нас добрый. 

  — Ты чего тут расселась, Аминат? – не выдерживает дед. — Ступай домой и следи за своим пловом.

  — Ой, вы мои родные! Забылась! У меня же казан с пловом на плите! – восклицает она, вскочив со стула. —  Знаешь, Мадина, я и в юности была такая же забывчивая!  

  — Еще какая! – усмехается дед, протирая очки рукавом рубашки. – Мне приходилось постоянно напоминать тебе в какой стороне находится родник нашего аула.  

  — Ой, Мадина, я часто по утрам шла по улице с пустым кувшином за этим верзилой. – снова опускается она стул и рассматривает разноцветные пакеты на столе. – Шла и повторяла таблицу умножения. И нарочно ошибалась в одном и том же месте. А он оборачивался и резко поправлял меня. Запомни ты наконец, отчитывал он меня, семью семь – сорок девять, а не сорок пять. И гнал меня от себя в сторону родника. – выкладывает она на едином дыхании свою девичью обиду.

   — Тетушка Аминат, и в других аулах такое бывает с юными девушками. Забывают даже, что пятью пять – двадцать пять. — подбадривает её Мадина.

   — Да, бывает! Но не во всех аулах поступают так жестоко, как этот верзила! – причитает она. – Ты знаешь, что он сделал, когда мне исполнилось девятнадцать?!

   — Может не надо говорить здесь об этом? –  ласкает ее плечо Мадина. – Твой сосед

разволнуется, и у него подскочит давление.  

    — Пусть подскочит. У меня всегда валидол в нагрудном кармане платья. – с долей

 кокетства отвечает она. – Так вот, мне исполнилось девятнадцать. И он без зазрения совести…

    — Уймись, Аминат. – устало перебивает ее дед, кашляя в кулак.

    — Не уймусь, Анвар! – хлопает она ладонью по столу. – Мадина мне не чужая! Пусть она знает все о тебе и обо мне! А ты сиди и кашляй молча!..   

      Мадина наполняет стакан теплой водой и направляется к деду. Тот машет рукой и указывает пальцем на Аминат. А та уже встала и тянет руку за стаканом. Говорливая соседка деда залпом выпивает всю воду, вновь опускается на стул, и продолжает свой рассказ, забыв напрочь о своем плове:

    — Милая моя Мадина, он был уже женат два года. Как говорится, раз женат, то сиди дома и радуйся своему счастью. Оставь меня в покое. Нет, он без зазрения совести заявился однажды в мой дом, чтобы засватать меня…

    — За себя?! – смеется моя жена.

    — Нет! Откуда такое счастье! – смеется она вместе с ней. – Он пришел сватать меня за своего друга-коротышку Керима. Он доходил до пояса этого верзилы, который сейчас специально кашляет, желая меня перебить…    

   — Керим крепко улыбался в твою сторону. И я решил помочь другу. Что тут плохого? – оправдывается Великан.

   — Он улыбался в мою сторону по твоему совету! – атакует она деда. – И рослой симпатичной девушке, пришлось выйти замуж за твоего друга-коротышку!

    — Керим тоже был симпатичным парнем! – возражает ей мой дед.

    — Извините меня, ребята. – обращается она ко мне с Мадиной. – В нашем ауле не принято говорить такое громко. Но я скажу…

    — Аминат, что с тобой стряслось сегодня? – мягко спрашивает дед. — Не с той ноги встала утром?

    — Дай мне поговорить с нашими гостями из города! – возмущается она. – Да, ребята, Керим был симпатичным. Но верзила был симпатичнее. Да и сейчас выглядит неплохо.   

    — Тётушка Аминат, а ты не могла отказать своему соседу-свату и не выходить замуж за его друга? – спрашивает Мадина, обняв ее за плечи.

    — Не могла. – вздыхает она, закрыв глаза. –Другому свату я бы отказала. Но не могла отказать верзиле. Да и отец не очень-то был против. Успокаивал меня, ничего что жених коротышка, зато почти профессор по электричеству… Потом Керима убило током… 

     — Аминат! Иди уже! – прикрикивает дед.

     — Ой, Анвар, иду. Давно иду. Но никак не дойду. –  воркует она, подходя ко мне. —  А знаешь ли ты, внучок, что я готовлю плов по рецепту твоей бабушки?

   — Он не внучок тебе! – грозно глаголет Великан. —  Веди себя прилично, Аминат!

   — Я всю жизнь веду себя прилично, Анвар. Малейшей шалости себе не позволила. — обидчиво отвечает она, направляясь к двери. —  Пойду я, Марат. Пойду я, Мадина. Простите, что раскудахталась я тут на радостях, что жив-здоров этот сосед мой давний.

  — Погоди, тетушка Аминат. – останавливает ее моя жена, и вручает ей один из пакетов. – Здесь сласти из города. Ешь на здоровье перед телевизором.

    — Спасибо, родная. — целует она Мадину в лоб. — Совестно признаться, я такая неисправимая сладкоежка. Особенно не равнодушна я к мёду.  – признается Аминат, глядя на Великана. — А этот, который восседает там на тахте, даже пряники по праздникам не дарит своей одинокой соседке! Скряга ты, Анвар!

      Она быстро выходит из комнаты, забыв закрыть за собой нашу скрипучую дверь. Дед сходит со своего просторного трона и направляется к выходу.

     — Великан, забыл что-то сказать соседке? Догоняй. Она девушка проворная. – подтруниваю я над ним.

     — Еще чего! – отрезает он. – Я в свою комнату. Время обеденной молитвы.

     — Не забудь после молитвы попросить прощения у Всевышнего. – просит деда Мадина. – Ты накричал на нее.

       Дед стоит в дверном проеме, переминаясь с ноги на ногу, и с улыбкой произносит:

— Прикрикнуть вовремя на надоедливую соседку – это почти не грех. Всё же, на всякий случай, я попрошу прощения у Создателя. А вы поворкуй тут без меня…

      Как только за дедом закрылась дверь, Мадина устремляется ко мне и. присев рядом на корточки, прижимается щекой к моему плечу.

     — Ты уже знаешь? – тихо спрашиваю ее.

     — Да, папа рассказал мне. – шепчет она.

     — Я из госпиталя сразу выехал сюда. Тебе не позвонил. Не мог ни с кем общаться. Даже с тобой.

     — Я поняла. Телефон твой был выключен. Что будем делать?

      — Отец сказал тебе, что радикальные меры и прочая белиберда в его возрасте бесполезны?

      — Объяснил, что не стоит его мучить этими процедурами. И посоветовал теребить Великана ненавязчиво разного рода позитивными темами. Ну и вовремя незаметно добавлять в его напитки те лекарства, которые он уже заказал через Министерство обороны.    

      — Вот этим мы с тобой и займемся, Мадина. И будем вести себя с ним непринужденно, не как с больным человеком.

       Вынув из кармана бумаги с вердиктом врачей, я комкаю их и бросаю в пляшущее в печи пламя.

      — А давай придумаем предлог, и заберем деда к себе в город… Хотя, вряд ли он захочет…

      — Нет, Великан не согласится покинуть свою обитель, своих соседей и своих пчел. Здесь он проживет дольше, чем в городе. Мы переедем жить к нему. Вместе с Эльдаром. Я уже сказал ему об этом. И как мог, обосновал это решение. Но он подозрительно отнёсся к моим словам. И может неожиданно задать тебе вопрос о причине нашего переезда сюда. Запомни, мне давно надоела нервотрепка на работе, а ты будешь отсюда вести свои адвокатские дела через интернет. Главная же причина переезда – это ограждение его обожаемого правнука-подростка от тлетворного влияния городской среды.

      — Ну и чистый воздух, свежие фрукты, здоровое общение с сельскими сверстниками…

      — Я соврал деду, что результаты его обследований еще не готовы. Ты вечером свяжись с отцом, пусть подготовит бумаги со щадящим диагнозом. Скажем, «бронхит курильщика средней степени». Впрочем, генерал и сам знает, что и как написать…  

       Она молчит, обдумывая мои слова, затем плотнее прижимается ко мне и шепчет:

     — Как ты решил, так мы и поступим, Марат… Ты держись, родной. Шути с ним почаще. Иногда и я буду подключаться. Сделаем все, чтобы продлить его дни. У нас все получится…

     — Он мне до боли дорог, Мадина…

     — Знаю. Анвар и Айгюль растили тебя здесь с трех лет…

     — Да, после гибели моих родителей в аварии, они устроили мне райское детство… Великан меня ни разу не наказал… Даже когда был повод… Дед виновато улыбался, глядя на меня, словно провинился он, а не я… Он очень хочет увидеть правнучку, Мадина…

     — Нет проблем, Марат. – легонько дергает она за мочку мое ухо. — Рожу ему не только правнучку, но и двух братьев для Эльдара. Ведь уже не городская дама, берегущая талию.

Буду дородной многодетной аульчанкой…   

       Раздается тихий деликатный стук в дверь. Мадина отпрянула от меня и села за стол.   А я беру полено и принимаюсь старательно рассматривать его с разных сторон. Стук в дверь повторяется.

    — Заходи, Великан! Не смущайся! — звонко зовет его в комнату Мадина. – Мы уже не воркуем!  

      Дверь со скрипом приоткрывается и в щели появляется седая голова деда. Он с

 озорной улыбкой осматривает свой тронный зал и почему-то шепотом спрашивает:

    — Хотите, угощу вас финиками?  

    — Хотим. Угощай. – отвечает Мадина тоже шепотом, подыгрывая ему.

    — И кто же это у нас летала в Аравию за финиками для тебя? – затеваю я игру в отгадки.

    — Никто никуда не летал, карапуз. – отметает дед мой намек, и обращается к Мадине. — Эти плоды из священных мест действуют на здоровье чудесным образом. Особенно, если съесть их до воркования. — заливается звонким смехом дед, и входит в комнату, держа в вытянутой руке прозрачный пакетик с финиками. — А я подглядывал за вами через окно. Вы красиво сидели перед моим очагом. И на морозном дворе мне вдруг стало жарко.

    — Ай-яй-яй, Великан! Как тебе не стыдно втихаря подсматривать за нами?! – укоряет его моя жена.

    — Мадина, все мальчишки любят подглядывать. И он не исключение. Простим его за эту шалость. – говорю я непринужденно, подбрасывая поленья в топку.

    — Слушай, адвокат взяточников, почему ты сидишь словно гостья? Налей себе чай, заваренный твоим прокурором. А где хранится мёд, ты знаешь. И начни хозяйничать…

    — Эй, кто-нибудь! Откройте мне дверь! – просит из-за окна Аминат.

    — Явилась. Легка на помине. – бурчит дед, вручив финики своей невестке.

    — Вот ты и проговорился, Великан! – радостно восклицает Мадина.

    — О чем ты, доченька? – спрашивает дед, проходя к своему тронному месту. – О чём это она, Марат?

    — Ты сказал: «Легка на помине». А говоря о финиках, никто из нас не упоминал имени твоей соседки. Вот ты и прокололся, дед. – поясняю я ему догадку моей жены.

     — Аминат тут ни при чём. – спокойно отвечает он. – Это Хасан угостил меня финиками. Он мне постоянно что-то дарит. Пытается задобрить.

     — Вы что, уснули там в тепле?! – уже вопит за окном Аминат. — Мне же тут холодно!

    — Нечего бегать раздетой в такой мороз! – кричит ей дед. – Тебе давно не пятнадцать!

    — Знаю! –  вопит она. – Мне давно девятнадцать! Откройте дверь!

    — Пойду, впущу ее в твое теплое гнездышко, Великан. – встает из-за стола Мадина. – Марат, у тебя, как у прокурора, есть основания для претензий?

    — У меня их нет. Впускай ее. – отвечаю я, глядя на деда. – Она уже совершеннолетняя.

    — Через чур совершеннолетняя. – соглашается со мной Великан. – Да, доченька, впусти ее. Кажется, я нечаянно задвинул щеколду на входной двери.

    — Я окоченела здесь! И плов! Плов мой остывает! – пуще прежнего орет Аминат.

    — Эй, Анвар! – доносится издали голос Хмурого Хасана. — Я глух на левое ухо! И то слышу ее вой! Плов у Аминат остывает!

    — Обойдусь без твоих подсказок, Хасан. – бурчит дед, обращаясь в сторону окна. – Сиди дома среди своей оравы, и не подслушивай чужие речи правым ухом…      

      Мы долго сидели за столом, попивая зеленый чай после вкусного плова соседки деда. Забавляли друг друга пристойными прибаутками. Больше всех смеялась шуткам Аминат, поправляя платок, который то и дело сползал с ее головы, обнажая черные крашеные волосы. Она смеялась даже словам деда о погоде. Когда зимние сумерки повисли за окном плотной паутиной, дед удалился в свою комнату для вечерней молитвы. Мадина начала собирать со стола посуду, но ее тут же остановила Аминат:

     — Сиди, Мадина, я сама все соберу и все перемою. Для меня это в радость мыть посуду, напевая наши старинные песни. Верзила слушает их, перебирая свои чётки, а потом гонит меня из комнаты. Словно во сне бормочет и бормочет мне: ступай домой, ступай домой — уже поздно. А на дворе ещё сияет солнце.

      — Он у нас такой — непонятливый парень. – киваю я ей.

      — Так сделай его понятливым, прокурор! – вскрикивает она. – В долгу не останусь! 

     — А ты не заметила, тётушка Аминат, какая из твоих песен ему больше нравится? – спрашивает Малина, уступая ей место у раковины для мытья посуды. 

     — Не знаю. Поэтому пою ему все песни. – с сожалением отвечает она и принимается за мытьё посуды. —  Обычно я начинаю петь ему про молодого парня, купающего своего коня лунной ночью в Хазарском море. А заканчиваю этой задушевной песней:

Желтый мед на дне дубовой кадки.

Пейте-ешьте мед –

Остатки сладки…

      Звон разбитой тарелки прерывает ее песню. Мадина отстраняет ее от мойки и начинает собирать с пола осколки.

      — Наверно немало тарелок ты разбила в этом доме? – подначиваю я соседку деда.

      — Эта первая, Марат. Дай Бог, не последняя. – невозмутимо отвечает она, садится за

 стол, допивает свой чай и визгливо спрашивает меня: — А что, твоя бабушка никогда ничего не разбивала в этом доме?!                                                                                                     

      — Только орехи. Для праздничной пахлавы. – защищаю я давнюю её соперницу.        

      — Да, Айгюль была умелая хозяйка. Ее пахлава просто таяла во роту. – поспешно хвалит она мою бабушку. — Пусть Всевышний простит там все ее грехи.

      — Моя бабушка была безгрешна, тетушка Аминат! – поправляю ее строго.

      — Но один грех у нее все-таки был! – горячится она. – Айгюль своей учительской улыбкой увела твоего деда от одной юной безгрешной девушки!..

      — Мы знакомы с этой девушкой, тётушка Аминат. И очень сочувствуем ей. – говорит Мадина.

     — Я поняла тебя, родная. Потом поцелую тебя в лоб. – обещает она, и оборачивается ко мне: — Марат, я   давно простила твою бабушку. Кто знает, может Айгюль просто шла по улице из школы домой, и улыбнулась ему невзначай при встрече. Из вежливости. Без всякой задней мысли. А этот верзила воспользовался этой улыбкой, и тут же женился на ней!

      — Этот верзила разбирается в улыбках! — смеется Мадина.

      — Я тогда была очень робкой девушкой. Стеснялась улыбаться ему на улице. – признается она, направляясь к тахте Великана.

      — Теперь ты не такая робкая. – хвалю я ее искренно. – Я это давно заметил.

      — Да, Марат! Нынче твоя тетушка Аминат смелая! – строчит она скороговоркой, взбираясь на тахту. — Теперь я постоянно улыбаюсь твоему Великану, соблюдая все правила приличия!

      — А верзила не отвечает тебе своей улыбкой. Я угадала? – подмигивает мне Мадина.

      — Отвечает. Очень редко. И улыбка у него какая-то не такая. Виноватая, что ли. – поясняет она, и удобно устраивается на троне Великана.

      — А ты не пробовала…

      — Я все пробовала, Марат! – зычно перебивает меня соседка деда. – И песни пела, и легенды рассказывала, и фасолевый суп с сушенным мясом готовила!

      — Он очень любит тонкий пирог с молодой сочной крапивой. – советую я ей.

      — Знаю. Где я возьму ему такую крапиву среди зимы? У меня нет теплицы.

       — Да-а, запутанная ситуация у тебя, соседка. Но мы с Мадиной попробуем ее распутать. Но тебе наша работа обойдется очень дорого. – говорю я, закрывшись от нее развернутой старой газетой.

       — Я продам свой дом и расплачусь. Мне он ни к чему, если я буду жить здесь. —  уверенно планирует она, комкая одну из маленьких подушек деда.

       — Ты не поняла его, тётушка Аминат. – смеется Мадина. – Нам не надо твоих денег. От тебя потребуется другое… Мы переезжаем. Решили жить в вашем ауле. Через какое-то время у твоего верзилы может появиться внучка или второй внук. А мне иногда придется выезжать город по служебным делам. А ты могла бы…  

       — Ой, родная, ну конечно! – радуется она, хватая с тахты еще одну подушечку. – Рожай скорее и выезжай в город по делам. А смотреть за малюткой позволь мне. Тогда верзила не посмеет гнать меня из своего дома.     

       — Не осмелится. – поддакиваю я ей. – Будет как шелковый. 

       — Ой, ребята, простите вы меня. – вздыхает Аминат, аккуратно положив подушечки справа и слева от себя. — Размечталась тут ваша взбалмошная соседка. Раскудахталась, как курица-несушка. По обычаям нашего аула стыдно говорить открыто о таких девичьих делах. Но с вами можно — вы же городские.

      — Не извиняйся. Мы не чужие тебе. – подбадривает ее Мадина.

      — Пока был жив Керим, я всегда смотрела мимо этого верзилы, спрятав глубоко в себе пятнадцатилетнюю девчонку. А после его смерти эта девчонка вдруг взяла и выскочила из заточения. И я теперь не в силах вернуть ее туда обратно. 

      — И не надо! Пусть она вволю волнует верзилу!  – уверенно советует ей моя супруга.

      — Как ты красиво говоришь, моя золотая. Аж плакать захотелось. – певуче произносит Аминат, проводя пальцем по витиеватым узорам ковра. —  Знаешь, Мадина, в старину у нас был такой обычай. Если муж молодой женщины погибал на поле брани, ей давали четыре с половиной месяца для траура. По окончании этого срока к молодой вдове приходил старейшина аула и говорил: «Женщина, хватит горевать. Настала пора жить с новым мужем». И молодая вдова послушно выходила замуж за одного из двух мужчин, предложенных аксакалом…Вот как старину бывало, да прошло…

     — Наверно в былые времена так поступали, чтобы молодая вдова не поддавалась ночным искушениям шайтана. – тихо говорит ей Мадина.

     — Этот обычай не вполне приемлем в нашем случае. – включаюсь я в диалог женщин, желая раззадорить соседку деда.

     — Это еще почему?! Намекаешь, что я немолодая вдова?! – сердито выстреливает в меня Аминат.

     — Марат, что у тебя с памятью?! Ты же только что слышал о выпорхнувшей на волю юной девушке. – встает Мадина на ее защиту.

     — Ты наша золотая невестка! – говорит с довольной улыбкой соседка деда. – Я подарю тебе двух кур и одного петуха. И научу как надо разбрасывать им зерно. их кормить… А ты, Марат… Да, ты… Мадина, скажи ему что-нибудь вместо меня.

     — А ты, Марат, плохо разбираешься в молодых вдовах, которым не спится в лунные ночи! – отчитывает меня супруга

     — Успокойтесь, девушки. Я не про возраст хотел сказать. Вдова у нас юная. Спору нет. – оправдываюсь я. — Просто древний обычай относился к молодой вдове, у который муж погиб в войне на чужбине. А у этой девушки, восседающей сейчас на троне моего деда, муж нечаянно погиб на птицеферме нашего аула.

    — Какая разница?! – возмущается Аминат, хлопнув подушкой по своим бедрам. — Да, не от меча пал Керим в священном сражении с врагами. Но его безжалостно долбануло током на птицеферме, когда он выполнял свой служебный долг электрика. Разве это не подвиг, Мадина?

    — Успокойся, тётушка Аминат. Марат просто заводит тебя. – смеется моя жена.

    — Нечего меня заводить. Я заведенная. – кокетничает она, взбивая подушечки Великана. — И у меня давно прошел срок траура… И у верзилы закончился он еще в прошлом месяце… И не надо так шутить, прокурор, спрятавшись от меня за газетой.

    — Извини, уважаемая дочь известного в округе гармониста. Я с удовольствием станцую на твоей свадьбе. — говорю ей примирительно, выглянув поверх газеты.    

    — Ладно, прощаю. Я не злопамятная девушка. – со смехом отвечает Аминат. – Ой, сколько я перевидала свадеб до замужества! – отправляется она во времена своего девичества. —  У отца-гармониста не было сыновей, а моя старшая сестра вышла замуж и передала мне свои барабанные палочки. И мне пришлось стучать по барабану на свадьбах, сидя рядом с отцом. А когда я вышла замуж за друга верзилы, меня заменил Керим. Наш электрик так зажигательно барабанил, что даже старушки пританцовывали на месте. Отец очень хвалил его… Ой, какие свадьбы были раньше! Не то что нынешние… Невеста заходила во двор жениха с горящей лампой в руке, внося в его дом свет и тепло… На крыльце ее встречала мать жениха, держа большую пиалу с мёдом. Она окунала руку невесты в мёд и припечатывала ее сладкую ладонь на входную дверь… Да-а, со мной такого не было… 

     — Не вздыхай так тяжело, тётушка. Думаю, все образуется. –  обнадёживает ее Мадина. И я с удовольствием встречу тебя с мёдом у порога Великана.

     — А накануне этого события я напомню тебе заправить свою лампу керосином. – присоединяюсь я к моей супруге.

    — Марат, не требуется. Моя большая медная лампа давно заправлена. – деловито информирует соседка деда. – Ты не беспокойся насчет моей памяти. Лучше скажи мне, когда ты явишься в мой дом с предложением от своего Великана?

    — Я не могу сейчас назвать тебе дату. Пусть сначала растают снега в ауле. Зимой дед не очень-то сговорчив. – отвечаю ей, старательно складывая газету.

    — По телевизору сказали, что зима в этом году тоже будет долгой! – негодует Аминат, — Как только дело доходит до меня, то зимы становятся длинными! Марат, поторопи своего Великана! Аминат устала сватать ему саму себя! Аминат хочет умереть на этой тахте!

   — А ты получила согласие у хозяина этой тахты? – спрашивает ее строго Великан, ходя в комнату. — Удивительные люди окружают меня, Марат. Сосед слева хочет лежать на моем кладбищенском месте. Соседка справа желает упокоиться на моей тахте. Прими к ним меры, прокурор.

   — Ой, Анвар, не пугай меня. – мягко просит соседка деда, покачиваясь с боку на бок. – У меня есть хороший адвокат. Она победит твоего прокурора. Семейный половник в ее руках. 

   — Аминат, перестань ёрзать на моем ковре. Протрёшь его. Сойди с моего места.       

    Она поправляет подол своего цветастого платья и начинает тихо напевать:                                                  

Желтый мед на дне дубовой кадки.

Пейте-ешьте мед –

Остатки сладки…

    — Прекрати донимать меня своей дубовой кадкой! –  прерывает дед неисправимую певунью, проходя к окну. – Эта песня крутится в моей башке даже во сне! – и откашлявшись, миролюбиво добавляет: — Что за слова ты произносишь при детях. «Я хочу умереть на этой тахте». Постыдилась бы. Ты же не в городе живёшь.                             

    — Прости, Анвар. Я сказала это невзначай. Хотела зевнуть, и вырвалось наружу. – оправдывается она. – Мадина, странная напасть мучает меня. Зеваю и зеваю по вечерам, а спать не хочется. Спроси как-нибудь у папы-генерала, надо ли мне еще раз пройти лечение в его госпитале?

     — Тебе пора домой, Аминат. Не пропусти вечернюю молитву. – говорит дед, уставившись в окно. – Скоро сюда заявится Хасан со старейшиной аула. Слезай с тахты и топай к своим курам. Они наверно там отчаянно кудахчут, ожидая вечернего корма.

     — Ты прав, Анвар. – соглашается она, потуже завязывая платок на голове. – Вот сейчас ты очень прав. Выгоняй меня в зимнюю стужу. А то Хасан со старейшиной аула увидят меня на твоей тахте, и чёрте что подумают.    

      Мы с Мадиной смеемся и аплодируем тетушке Аминат. Она подхватывает наше веселье и тоже заливисто смеется. Великан оборачивается, по очереди рассматривает каждого из нас, потом подходит ко мне, приставляет указательный палец к спине и спрашивает:    

     — Вы чего тут расшумелись, словно школьники младших классов?

     — А мы живые, Анвар! Еще живые! Потому и шумим! – восклицает Аминат, натягивая длинный подол платья на пальцы ног.

     — Ты правильно ответила ему, тётушка. — поддерживает ее Мадина.

     — И я согласен с твоей соседкой, дед. – присоединяюсь я к мнению своей супруги.

     — Ты слышал, Анвар?! Тут все со мной согласны! — торжествует Аминат.

     — Не шали, Аминат. И не втягивай моих ребят в свои шалости. — спокойно просит дед.

     — Буду шалить, верзила! Буду! — хорохорится она. – Измучаю тебя своим баловством и

 песнями. И ты меня не остановищь.   

      — Перестань кудахтать. Вот-вот сюда явятся мои гости. Слезай с тахты, внучка мудрого мельника. – почти ласково говорит ей дед.

      — Когда так просят, трудно отказать. – отвечает она ему, разлаживая подушечки на ковре. – Вот, Анвар, я навела порядок на твоей тахте. Теперь пойду к своим курам… Ой, верзила, одолжи-ка мне свою телогрейку. Вечером мороз крепчает. Не хочу простыть по дороге домой. Ты же так и не сделал калитку в нашем общем заборе. Приходится в обхоб ходить.

      — Телогрейка лежит за твоей спиной. Бери. Там пуговица нижняя оторвалась. – говорит дед как-то по-домашнему тепло. – И осторожно сползай с тахты. Не то подвернешь ногу, и застрянешь тут ещё на час.

     — Сползаю, Анвар. Сползаю с твоего святого места. И пуговицу нижнюю пришью. И

 проверю карманы, нет ли там дырок. – напевно заявляет она деду, надевая телогрейку.

        Мы с Мадиной улыбаемся, любуясь ими. Как же это здорово, что у моего Великана есть такая бойкая соседка, самоотверженно любящая его всю жизнь.        

     — Аминат, слетай быстрее с тахты! – приказывает встревоженный дед. — Хасан уже вошел во двор, и тащит на санках старейшину аула Аскерхана!

       Она и вправду почти слетела с трона деда и мигом очутилась у дверей. Постояла, подумала и обратилась к Мадине:

     — Ненаглядная моя, не принимайся с утра готовить им обед. Накорми их легким завтраком, и отдыхай. Завтра на обед я принесу вам то, что вы давно не ели. Только не запирайте входную дверь…

      Тут комнатная дверь со скрипом открывается и на пороге появляется Хмурый

 Хасан в дорогой каракулевой папахе и с красивой тростью под мышкой. Мы с Мадиной поднимаемся со своих мест, как и положено исстари в ауле встречать стоя старших, входящих в твой дом.      

      — Вах, ты еще здесь, Аминат? – спрашивает Хасан удивленно. – Я думал, что ты уже ушла.

      — Ждала тебя. Хотела сказать, что мы съели не весь плов. Твой пай ждет тебя в казане. —  бойко отвечает она, уважительно отступая от него в сторону.

      — Вот так и надо относиться к своим соседям, Анвар. Не отнимать у них, а отдавать им. – поучает деда Хмурый Хасан. – Вижу, ты немного исправился. Вот, одел свою соседку справа в теплую телогрейку.

      — Не стой в дверях как надмогильный памятник, Хасан. – говорит Великан, стараясь скрыть раздражение. — Дай женщине выйти. Она спешит.

      — Да, Хасан, спешу. Куры не кормлены. А ты стоишь на пороге, преградив мне путь. – тараторит Аминат, глядя себе под ноги. – Проходи к столу. Не держи дверь открытой. Остудишь комнату. А у Анвара кашель. Ты же не хочешь безвременной кончины своего соседа. Ведь он моложе тебя.

      — Да, моложе. И по нашим обычаям Анвар обязан уважать меня. И именно он должен проводить меня в последний путь и похоронить на южном склоне нашей горы – на старом кладбище. – требовательно заявляет он, сопровождая каждое свое слово ритмичным стуком тростью об пол. – Мадина, с приездом тебя!

      — Спасибо, дедушка Хасан. Я рада видеть тебя в добром здравии. – кивает ему моя жена.

      — И я рад, адвокат, что ты приехала. Не стой там. Завари нам чай. Старейшина продрог в пути, пока я вёз его на санках моего правнука.

      — С удовольствием с ним познакомлюсь. – говорит Мадина, направляясь к печке. – И чай заварю, и плов подогрею.

      — Ты не знакома со старейшиной, поскольку он живет на окраине аула. И очень редко выходит из дома. Его зовут Аскерхан. Он бывший агроном нашего аула. Но до сих пор помнит все сорта кукурузы. – заочно знакомит ее Хасан с главным аксакалом аула. –

Он окончил в свое время сельскохозяйственную академию. За раз решает все споры, возникающие изредка среди наших неправильно чихающих людей… Эй, Аскерхан, где ты там застрял? – зовет он старейшину-судью, и чинно шествует к столу. 

    — Я здесь, Хасан. И все слышал. Ты родился, когда на полях поспела кукуруза! – сообщает шепеляво Аскерхан, заняв освободившийся пост в дверном проеме. – Анвар же родился после тебя, когда мы уже собрали весь урожай. Да, урожай тогда был рекордным. И меня отметили Почетной грамотой Министерства сельского хозяйства. Говорили, что подарят мне ещё трехколесный мотоцикл, но вручили хрустальную вазу с цветами…

    Аминат не выдерживает развернутые монологи обоих пришельцев:

   — Уважаемый старейшина аула, прости, что перебиваю тебя…

   — Перебивай, детка! – машет аксакал рукой. — Я люблю, когда меня прерывают! Тогда я чувствую, что кто-то говорит со мной.

   — Я хотела попросить тебя пройти в комнату, и там уточнить за чаем, в котором часу родился Анвар. – ласково предлагает ему Аминат.   

     — Детка, в пору моей далекой молодости люди аула не разменивались на часы и минуты. Они запоминали события по временам года и временам созревания плодов и овощей. Кстати, Аминат, я вспомнил дату и твоего рождения! – восклицает радостно Аскерхан, оставаясь на месте. – Мы с твоим дедом тогда отмечали у мельницы появление на свет его внучки. И это была ты. Сели праздновать, и вдруг аул накрыла страшная гроза. Тогда град побил почти все наши посевы. Но сорт кукурузы, умело выбранный мной, не пострадал тогда.

     Аминат прислоняется плечом к стене, обреченно склонив голову. Мадина в дальнем углу прикрыла ладонью рот, чтобы не рассмеяться. Великан подходит к аксакалу, обнимает его за плечи и говорит:

     — Идем, Аскерхан, я отведу тебя на самое почетное место в моем доме, где я обычно сижу и вспоминаю твои победы в битвах за урожай.

     — Да, было дело. Теперь бездельничаю. Хорошо еще, что иногда вытаскивают меня из дома, как сейчас, улаживать сложные споры некоторых аульчан. Когда хвораю, отправляю

кого-то из правнуков с длинной запиской, где я отражаю свое справедливое решение.    

     — Ты строгий страж нашего аула, бывший агроном. – улыбается мой дед. – Идем, моя тахта весь вечер в твоем распоряжении.

     — А знаешь, Анвар, я нарочно задержался в коридоре у твоих ульев. – продолжает шепелявить бывший агроном аула, не трогаясь с места. — Ты же знаешь, пчеловод, я любопытный старик. Хотел выяснить, жужжат ли пчелы зимой в ульях, беседуя об экологии и качестве нектара на цветочных полях…

      — Дедушка Аскерхан, пройди в комнату. Дай мне выйти. Я спешу домой. – уже умаляет его Аминат.

      — Погоди, детка. Я забыл поздороваться с хозяином дома. А это надо делать с порога. Так что, стой и жди пока старшие не разрешат тебе выйти. – воспитывает ее старейшина, и обращается к деду. – Салам алейкум, наш бывший поэт, а ныне знатный пчеловод!    

      — Ва-алейкум салам, свидетель всех событий, включая всемирный потоп! – весело приветствует его дед, и тихо интересуется: – Мы пройдем с тобой в комнату когда-нибудь?

      —  А как же? Меня для этого и привез сюда твой сосед на санках. Но я сяду за стол переговоров… Погоди, Анвар, а кто это там возится у печки? – указывает он на Мадину. – Внучки у тебя вроде не было. Только этот внук. Я его давно помню. Он прокурор. Логика моя подсказывает, что эта красивая незнакомка…

      — Адвокат и жена прокурора! – громко перебивает его Хмурый Хасан. – Иди сюда и сядь рядом со мной! Дай выйти соседке Анвара!

      — Во-первых, не надо на меня кричать. Уважай старших. Когда ты только родился, я уже был женат. Во-вторых, Аминат не опаздывает на поезд. Потому что, в нашем ауле нет вокзала. Пусть терпеливо ждет, подпирая стену комнаты Анвара. – наставляет старейшина Хасана, и обращается к деду. – В мое время у нас не повышали голос на старших. Испортил телевизор наших аульчан. Тебя это не касается, Анвар. Пчеловоды уважают старых агрономов. Веди меня к столу. И пусть невестка твоя подаст мне чай. С медом и лимоном. Я немного продрог в дороге. Хасан очень медленно вез меня на санках своего правнука.

      Великан берет щуплого долгожителя аула под руку и ведет его к столу. Обернувшись

 Аскерхан обращается к Аминат: 

   — Иди домой, детка. Теперь можно. И передай мужу мой привет. Если мне не изменяет память, его зовут Керим. Да, верно. Керим-коротышка.

   — Спасибо, уважаемый старейшина. – ледяным голосом благодарит она его. – Но ему было бы приятнее, если бы ты лично приветствовал его, а не через меня… Спокойной ночи всем! – прощается со всеми Аминат, и говорит, обернувшись ко мне. – Марат, проследи, чтобы дед не пропустил вечернюю порцию своей микстуры. Пусть выпьет, занюхает табаком и чихает на здоровье.     

     — О-о, я тоже люблю чихать! – вновь оживляется бывший агроном, глядя вслед ушедшей Аминат. – Но чихать мне небезопасно. Вставные зубы вылетают изо рта.

     — А ты вынимай изо рта зубы перед тем, как начнешь чихать. – смеется дед, усаживая аксакала за стол.

     — Ага, чтобы потом забыть вставить их обратно на место?! – хихикает Аскерхан.

      Мадина разливает по пиалам чай. Хасан постукивает тростью об пол. Я наконец-то имею право сесть и глядеть на пляшущий в печи огонь.

     — Спасибо, детка. Красиво разливаешь чай. Сразу видно, что городская. – хвалит мою жену, бывший агроном аула.

     — Мадина к тому же известный в городе адвокат! А ее отец генерал медицинской службы! – гордо добавляет Хасан, будто речь идет о его невестке.

     — О-о?! Тогда пардон, Мадина. За то, что шепелявлю при тебе. Хасан так торопил меня, что я напрочь забыл нацепить свои протезы.

     — Ничего страшного. – отвечает она, улыбаясь. – Даже хорошо, что они забыты. Можно

 чихать без опаски. Чуть позже подам вам плов. Его можно есть и без зубов…

      После того, как гости поели плов и снова принялись за чай, Мадина просит Великана разрешить ей подняться в нашу комнату. Хасан, стукнув тростью об ножку стула, опережает деда:   

    — Анвар, с твоего позволения, я просил бы Мадину присутствовать при нашем сложном

разговоре. Она, как адвокат, хорошо знающая все законы, поможет нам честно разобраться в нашем непростом деле.

     — По-твоему, прокурор, сидящий там перед моим очагом, был двоечником в университете? И потому он плохо разбирается в законах? – строго спрашивает его дед. 

     — Нет, конечно. Твой внук точно хорошо учился. Иначе он не смог бы посадить в прошлом году опасного преступника, о котором боялись говорить в округе. –  нахваливает он меня.

     — И за это моего внука чуть не убили. Спасибо, коллега спас. Успел оттолкнуть Марата, а сам погиб… Чем не устраивает он тебя? – строго спрашивает его Великан.

    — Марат твой близкий родственник. Лицо заинтересованное. А твоя невестка более-менее нейтральная сторона.     

     — Не обессудь, сосед, не могу я выполнить твою просьбу. – вежливо отказывает ему хозяин дома. — Моя невестка устала после долгой зимней дороги. Ей надо отдохнуть… Ступай наверх в вашу комнату, Мадина. – указывает он на дверь.

     — Да, пусть отдыхает. Она же нежная городская барышня, а не дородная доярка из нашей молочной фермы. – развернуто поддерживает деда главный аксакал аула. –  Хасан, незачем тебе обращаться к каким-то законам, когда я рядом с тобой. А прокурор пусть молча разливает нам чай.

      Мы остаемся в комнате вчетвером. Молчим. Наступившую тишину нарушает лишь

 маятник настенных часов, треск поленьев в печи и мерный стук трости Хасана об пол. Я встаю и разливаю чай в пиалы наших гостей. Дед отказывается от чая, и достает из кармана рубашки свой кисет с табаком.

     — Анвар, потерпи. Отложи табак. Уважь своих гостей. – просит Хасан. – А то начнешь чихать до полуночи и разговор наш затянется до утра. А мне еще надо отвезти на санках домой аксакала.

      Дед возвращает кисет в карман и миролюбиво говорит:

   — Желание гостя – закон для хозяина. Только и ты перестань стучать все время тростью об пол. Не дома находишься.

    — Мы все в этом мире гости! И это очень хорошо! – философствует бывший агроном аула. – Страшно представить, что бы было на свете, если б люди жили вечно!

    — Тогда нигде не было бы кладбищ, Аскерхан. – утверждает дед. – И не было бы повода Хасану морочить мне голову своими претензиями.

    — Ты знаешь меня, Анвар. Я честный общественный судья. Беру только то, что дают. Хочу признаться тебе перед началом процесса о вашем споре из-за последнего места на старом кладбище. Хасан обещал мне три мешка отрубей для нашей коровы. Отруби повышают жирность молока…

      — Он не даст тебе отруби. Они у него они давно кончились. – выдает дед уловку Хасана. – Лучше обратиться к нашему фермеру Саиду. В амбаре у него много отрубей и всяких комбикормов. Он человек нежадный. Не откажет твоей корове. Так что, и молоко твое будет жирным, и совесть твоя сохранится чистой передо мной.

     — Не верь ему, Аскерхан! Пей чай и не верь! – командует Хасан. – Я лучше знаю, что лежит в моем амбаре. Я не оставлю твою корову без отрубей… И это не взятка, Анвар. Это акт милосердия по отношению к хозяину бедной скотины.

      — Дорогие мои гости, вы не обидитесь, если я немного отдалюсь от вас, и удобно

 пристрою свою поясницу на тахте? – спрашивает Великан у них разрешения, и не дожидаясь ответа, идет к своему трону.

      — Анвар, не будем ссориться из-за коровы нашего главного аксакала. — встает из-за стола Хасан, и чинно расхаживает по комнате, постукивая тростью об пол, — Не за этим пришел я к тебе. Давай при мудром старейшине аула справедливо разрешим раз и навсегда нашу тяжбу.

    — Я всегда за мир во всем мире. – отвечает дед, перебирая четки. – И не понимаю, почему все мировые религии никак не объединятся, чтобы прекратить все войны на планете, и подарить человечеству Единого Бога и Единое Дело на благо всем обитателям земли? 

    — Нечего удивительного, пчеловод. – шепелявит бывший агроном. – Во главе мировых религий сейчас стоят очень хорошие, но слишком обычные люди. А должны заниматься душами верующих совершенно необычные мужи. Скажем, такие как…  

    — Старейшина, не отвлекайся. Сиди спокойно, пей чай с мёдом. И думай о том, какое мудрое решение ты должен принять здесь. – пресекает Хасан дальнейшие теологические рассуждения бывшего агронома, подходит к трону Великана и торжественно произносит: —  Анвар, я хочу подарить тебе от всей души мою трость с серебряной насечкой! Пользуйся ею долгие годы, после моих похорон. Да, сосед, скоро я перестану мозолить тебе глаза. У меня вчера ночью трижды очень больно кольнуло в сердце. И позавчера. Так что, не гневи Всевышнего. И не зли меня. Скажи при мудром старейшине, что отказываешься в мою пользу от последнего места на старом кладбище. И в ауле, как обычно, все тебя похвалят.

       Дед молча поглаживает бороду, стараясь стереть с лица усмешку. Хасан стоит перед ним навытяжку, держа на вытянутых руках трость, словно священную реликвию. Аксакал стучит ложкой по столу, требуя налить ему новую порцию чая. Я подхожу к нему и наклоняюсь, чтобы наполнить пиалу. Аксакал шепчет мне в ухо: «Я знаю, твой дед не примет эту трость.  Подай ему знак. Пусть возьмет. Потом я одолжу эту трость у Анвара».

    — Что за привычка у тебя, пчеловод?! Надолго умолкаешь, когда человек ждет от тебя

 ответного слова! — нервничает Хасан.

    — Я потерял дар речи от твоей щедрости, Хасан. – серьезно отвечает дед. – Спасибо тебе. Увидев в прошлом году твою красивую трость с серебряной начинкой, я тоже хотел заказать себе такую же. Но потом спросил себя, а нужна ли трость, если тебе все ночи кряду снится рай. Ведь в раю нет надобности опираться на трость с серебряной насечкой.

    — Прости меня, дед, но здесь ты не прав. – осторожно вступаю я в их беседу. – Надо принять подарок. Грех обижать доброго соседа. 

    — Серебряные слова! – восторгается мной аксакал аула. – У тебя не по годам головастый

 внук, Анвар. Послушайся его.

    — Внук не учитель мне, Аскерхан. – отвечает ему Великан, вновь вынимая из кармана свой кисет.   

    — Тебе снится не рай, дылда! Снится мое место на старом кладбище! – взрывается Хмурый Хасан, возвращается на место, и бросает трость на стол. – Прокурор, налей мне чай. В горле першит от твоего деда.

      Я спешно выполняю его просьбу и остаюсь стоять за спиной огорченного аксакала. Наступает напряженная тишина, которую через минуту разрывает звонок телефона деда. Великан откладывает кисет, достает свой кнопочный мобильник, вертит его в руке, глядя пристально на Хасана.

    — Что ты так уставился на меня, дылда? Это не я звоню. Наверно кто-то из рая хочет поговорить с тобой. Включи телефон, не заставляй ждать хотя бы небесного чиновника. — бурчит Хасан.

    — Ты прав, сосед, надо ответить. – соглашается дед. – А то в раю могут обидеться, и вычеркнуть меня из списка.

    — Не всякому рабу Божьему звонят из рая! – вздыхает бывший агроном аула. – Мне даже из министерства сельского хозяйства давно никто не звонит. Забыли, какие высокие урожаи кукурузы я собирал… Марат, ты где? Моя пиала опять пуста.

      — Я тут, старейшина. И чайники при мне…

      Великан наконец подносит к уху телефон, продолжая сверлить взглядом Хмурого Хасана.

    — Ва-алейкум салам, генерал! – приветствует дед моего тестя. – Да, знаю. Марат сказал, что результаты обследования еще не готовы. Что-то вы долго придумываете для меня диагноз… Ладно поверю тебе на слово… Не извиняйся, генерал, ты меня не разбудил. Я тут весело беседую со знакомым тебе моим закадычным соседом… Да, тем самым, у которого брови всегда ползут в сторону усов…  Обязательно передам ему. Поставлю по стойке «смирно» и передам ему твои теплые слова… Ладно, и тебе спокойной ночи. Передай мой привет своей генеральше.

    — Хасан, это не из рая звонили. Туда не пускают генералов. – утверждает Аскерхан тоном знатока законов эдема. – Генералы постоянно грешат. Они все время захватывают чужие земли.  А иногда и чужих жен. Я бы отправил всех генералов на сельхоз работы в Африку. Пусть бы там занимались битвой за урожай и кормили голодных детей.

    — Аскерхан, это тесть моего внука. И он генерал медицинской службы. Его нельзя отправлять в Африку. —  мягко возражает дед. — Я недавно бесплатно обследовался в его госпитале.       

    — Тогда другое дело. Отменим его депортацию в Африку. Нам самим нужны такие генералы и урологи. – успокаивает бывший агроном Великана, и осторожно обращается к Хасану, поглаживая его трость. —  Интересно, сколько стоит такая красивая вещь?  

    — Это редкое изделие. Из дорого дерева и дорогого серебра. Тебе не по карману. Не увлекайся чаем, наш судья. Помни об урологах. И о том, зачем мы пришли сюда. – говорит Хасан, забрав у аксакала свою трость. – Анвар, какие теплые слова просил передать мне генерал?

    — До чего же мы с тобой забывчивые старики, Хасан! – громко сожалеет дед. — Я не

передал тебе его совет, чтобы ты расчесывал брови не вниз, а вверх. А ты не сделал еще

 одну попытку подарить мне свою трость.    

   — Да бери ты и пользуйся ею сто лет! – восклицает тот, и несет ему трость, вытянув ее перед собой, как шпагу.

   — Ну, смотри, сосед, не укоряй себя потом о своем добром поступке. – предупреждает его дед, принимая дорогой подарок.

   — Я никогда не сожалею о своих поступках! –гордо заявляет Хасан, возвращается к столу походкой победителя и кричит мне: — Чаю мне, прокурор! 

    Я спешно исполняю его заказ, и подмигиваю старейшине аула. Тот улыбается и подмигивает мне в ответ обеими глазами.

    — Я напился чаю. И скоро захочу писать. — сообщает старейшина, встав из-за стола. —  А писаю я всегда только дома. Меня так воспитали… Хасан, ваша тяжба, благодаря мне, разрешилась мирно. Анвар принял твой дорогой подарок. Не забудь про отруби. И отвези меня бережно домой на санках своего правнука.

    — Потерпи, наш знатный агроном. – усаживает его на место Хасан. – Пусть сначала

 при тебе наш знатный пчеловод громко откажется в мою пользу от последнего места на старом кладбище. И крепко пожмет мою руку… Я жду, Анвар!

     Дед молчит, играючи проводя пальцем по серебряным узорам трости. Хасан достает из кармана расческу и демонстративно расчесывает свои густые брови в сторону лба.

Аскерхан изучает узоры пустой пиалы и тихо констатирует:

    — Антикварный тонкий китайский фарфор. Из времен Шелкового пути. Этот путь пролегал как раз рядом с домом моего прапрадеда. В этом доме я родился, женился и продолжаю жить по сей день. Айгюль у Анвара была очень аккуратной хозяйкой, если сумела сохранить эти хрупкие раритетные китайские сосуды. А моя Рабият разбила все наши точно такие же чаши в первый же год после свадьбы. Напрашивается вывод, мне следовало жениться на учительнице младших классов, а не на доярке из нашей молочной фермы.

    — Марат, я не умею свистеть! – горячится Хмурый Хасан. – Свистни и верни нам своего деда! Пусть заговорит, пока не описался тут старейшина аула!

    — Нельзя сейчас беспокоить деда. – вежливо отвечаю я ему. — Дед думает. Ищет для тебя, в знак благодарности, теплые литературные слова. Ведь он поэт.

    — Бывший поэт! – поправляет меня Хасан. — Он давно бросил это бесполезное дело, и

 занялся прибыльным пчеловодством!

    — О-о, с удовольствием читал я в газетах его стихи про любовь. Почему-то они все были без рифмы. Но сильно теребили душу. Я даже чуть было не развелся со своей дояркой. – дает бывший агроном высокую оценку таланту деда. – Поражаюсь себе, я до сих пор помню наизусть несколько строк знаменитого поэта нашего аула. А вот что ел сегодня на завтрак не припомню…

    — Я уже нашел теплые слова, Хасан! – восклицает Великан. — Они не в рифму. И не для тебя. Мои слова для нашего аксакала. Аскерхан, рядом с тобой, всегда хочется улыбаться…

    — Согласен с тобой, пчеловод! – перебивает его зычно Хасан. – Сначала пожми крепко мою руку, и заверши наше дело! А потом улыбайся агроному хоть до утра!

      Дед сходит с тахты и подходит к старейшине аула:

    — Недавно при тебе эту трость подарил мне Хасан. Ты помнишь?

    — Видел. Запомнил. Он хотел тебя подкупить. – простодушно отвечает аксакал.

    — Значит, теперь я хозяин этой трости. Не так ли?  

    — Так точно, родственник генерала. – встает со стула Аскерхан. – Теперь ты хозяин этой дорогой трости. И что дальше?

    — Погоди, Анвар! – устремляется к ним Хасан. – А ты старейшина присядь!

    — Если хозяин дома стоит перед тобой, невежливо гостю общаться с ним сидя! Так поступать нельзя даже мне, которому уже немного за девяносто семь. – отчитывает Хасана главный аксакал аула, и мягко обращается к деду. – Хозяин дома, продолжай задавать мне вопросы. Я это люблю. Но меня давно никто ни о чем не спрашивает.

    — У меня к тебе больше нет вопросов, Аскерхан. – говорит Великан, глядя на Хасана.

    — Догадываюсь, о чем ты хочешь меня спросить. – опережает деда его сосед. – Нет, я не обижусь, Анвар. Поступай так, но знай — это не меняет сути нашего с тобой дела.

      Кажется, старейшина аула понял, что его желание сейчас сбудется. Он облизывает губы, делает руками непроизвольные движения, и радостно вскрикивает:

    — Я вспомнил, Анвар! Вспомнил!.. Ты в этот мир не рвался. Не бежал. Жил где-то там в уголке у вечности. И она там обитала, но в другом, далеком от тебя, углу. И случилось чудо. Вы оба вылетели вдруг из вечности, и встретились в дождливый вторник на земле…

    — Ты это о чём? – удивленно спрашивает Хасан бывшего агронома.

    — Это я пересказал своими словами содержание давнего стиха Анвара. — поясняет ему старейшина аула. — Думаю, он посвятил этот стих своей Айгюль. И наверняка написал в его после первой лунной брачной ночи.

      Трое старцев на время умолкают, направив взоры в потолок. Видимо, каждый вспоминает первое утро после своей свадьбы… И тут в полной тишине одна из гирек настенных часов самовольно устремилась вниз, скрипя своей старенькой цепочкой. А кошкины глаза в прорезях циферблата застыли, вперив взгляд на входную дверь, за которой обратная дорога в вечность.

     — Твои старые часы остановились, Анвар. – шепелявит Аскерхан. — Видно устала кошка бесконечно отмеривать время. Пусть твой внук купит новые часы. С кукушкой.  

     — Кукушка будет назойливо стучать по ушам. – отвергает дед его совет. — Смажу маслом организм кошки, и она продолжит дарить нам с тобой время для чаепитий и бесед о твоих рекордных урожаях кукурузы…

     — И то верно! –  поспешно соглашается аксакал, пытаясь обуздать свои нетерпеливые руки. – Кошки душевнее кукушек!

     — Старейшина, усмири свои руки. – просит его дед.

     — Да, конечно. Как же иначе. Надо усмирить их. – заливисто смеется он. — Помню, перед награждением в Министерстве сельского хозяйства, мои руки также ходили ходуном от волнения. Думал, подарят трехколесный мотоцикл. А мне вручили только хрустальную вазу. Ее потом успешно разбила моя доярка Рабият… Вот, Анвар, я усмирил свои руки. Действуй. 

    — Аскерхан, я от всей души дарю тебе мою трость с серебряной насечкой. Весна не за горами. И эта трость поможет тебе в пешей прогулке по извилистым улочкам нашего аула…

   Великан вкладывает трость в ладони вытянутых рук бывшего агронома, и направляется к своему трону.

     — Ты щедрый поэт, Анвар. Вернись в литературу. – просит деда старейшина аула, поглаживая нежданно обретенную дорогую трость. — Напиши роман в стихах о нашем ауле, где люди любят улыбаться даже без повода. 

      — Кроме одного хмурого жителя аула, который так и не научился улыбаться. – уточняет Великан. — Я даже укажу в романе его имя и адрес.

      — Попробуй только! Только попробуй упомянуть мое имя и мой адрес! – кипятится Хасан. — Я не в силах буду побить тебя, дылда. Но отомстить сумею.

       — Вот тогда я побью тебя еще раз. Как в детстве. – спокойно отвечает ему мой дед.

       — Анвар, ты только не очень сильно лупи его. Если нечаянно убьешь, спорное место на старом кладбище точно достанется Хасану. – наставляет старейшина Великана. – Береги своего хмурого соседа. Пусть он успеет оплатить мою работу мудрого судьи тремя мешками отрубей.

    — Да не беспокойся ты насчет отрубей! – раздраженно успокаивает его Хасан. – В крайнем случае, порошу эти три мешка у нашего фермера Саида. Я ходил сватать ему невесту семь лет тому назад.  

     — Фермер не даст тебе и пол мешка отрубей. — смеется дед. – Та, которую ты засватал, дарит ему только дочерей. А он мечтает оставить свой бизнес сыновьям, а не зятьям. Ты больше не ходи сватать кому-либо невесту. У тебя тяжелая нога.

    — Да, какая-то мода пошла у некоторых женщин нашего аула! Рожают только девочек! –

 сокрушается аксакал. – И тем самым они лишают чью-то корову ценного фуража!

    — Не тужи, Аскерхан. – успокаивает его дед. —  Я позвоню фермеру. Мне он не откажет. Он бывший ученик Айгюль. Она ему никогда не ставила двойки. Саид сам привезет тебе и отруби, и комбикорма.

     Хасан идет к тахте Великана, на ходу отхлебывая чай из пиалы: 

     — Ты все время отвлекаешься, Анвар. Пора пожать мою руку и дать честное слово пчеловода. Заяви громогласно, что больше не будешь втыкать свои четыре колышка в последнее место на старом кладбище.

      — Что, устал выдергивать мои колья? – усмехается дед.

      — Да, устал. – признается тот, присев рядом с Великаном. — Ты каждый раз все глубже и глубже втыкаешь их в землю. И сучья на кольях срезаешь так, чтобы оставшиеся части были острыми, как иглы. Надоело мне мазать йодом царапины на руках.

      — Да, незавидна наша доля на старости лет, Хасан. – участливо говорит дед. – Тебе постоянно приходится выдергивать мои колья, а на их место класть свои четыре тяжелых камня. Я тоже устал выбрасывать твои тяжелые скальные обломки. Так недолго мне и грыжу заработать.     

      — Вот о твоей грыже я и беспокоюсь! – наседает участливо Хасан. — Давай по-быстрому завершим навечно наши мучения. Не тяни резину. Уже поздно. Да и наш аксакал заждался. Он не писает в гостях. Надо успеть отвезти его домой.

      — Марат, подтяни-ка вверх гирю часов и запусти маятник. – просит меня Великан, словно он и не слышал слов настойчивого соседа. — И сотри пыль с лица кошки на циферблате. Пусть ярче улыбается. А кукушка, живущая в часах, никогда не улыбается. Только клюет мозг своим металлическим голосом. Аскерхан, как ты думаешь, кого напоминает эта кукушка?

       Старейшина аула не отвечает ему, поскольку спит на стуле, разинув беззубый рот. Хасан нервно расчесывает брови, ожидая долгожданной капитуляции деда. Я поднимаюсь на тахту, и возвращаю ход времени в обитель Великана. Он тянет вниз штанину моих брюк, чтобы я присел рядом с ним. Намек я понял, и принимаюсь уводить Хасана от его столбовой темы:    

      — Дед, я с детства знаю твоего соседа. Но я никогда не видел, чтобы он ходил на работу. Интересно, откуда у него средства для безбедной жизни?    

       — Наконец-то прокуратура заинтересовалась им! – восклицает Великан, поглаживая меня по голове.

       Хмурый Хасан вытягивает из-за спины Великана подушечку, и поудобнее устраивается на тахте. Кажется, он смирился с тем, что дед «тянет резину».        

    — Да, прокурор, давно пора завести на меня уголовное дело. – предлагает мне Хасан, полулежа на тахте. – Выясняй, не вел ли я противозаконный образ жизни. Подключи в свидетели агронома, который заявит, что я ночами крал кукурузу с его плантаций. Пусть бывший поэт напишет анонимный донос в стихах без рифмы. Мол я постоянно нарушаю его покой, словно кукушка в настенных часах. Валяй, гражданин начальник. Разбирайся. А я буду лежать тут на тахте твоего Великана, пока будет идти следствие. Аминат будет приносить сюда свой вкусный плов, а твой дед будет молча угощать меня своим медом и зеленым чаем… И пусть твой пчеловод молчит не только до суда, но и до Судного дня! Я терпеливо буду ждать здесь его рукопожатия! –  завершает свой монолог хмурый сосед деда.

     — Говори тише. Разбудишь старейшину аула. – просит дед Хасана.

    — А я уже выспался. – встает со стула старейшина и направляется к нам, вальяжно опираясь на трость с серебряной насечкой. — У меня постоянно так. То приходит сон, то уходит. – И взобравшись на тахту, он уведомляет Великана: — Я бы с удовольствием пожил у тебя, Анвар. Тут тепло, много меда и зеленого чая. И есть с кем весело поговорить о последнем месте на старом кладбище.   

      Со скрипом открывается дверь и в комнату входит Мадина.  

   — Как вы славно устроились на тахте Великана! – восторгается она. – Жаль забыла телефон

 наверху. Не то сейчас сфотографировала бы вас и отправила в интернет. С подписью: «Три мудрых старца и один простой прокурор»!

   — Спасай меня, адвокат. – обращается Хасан к ней, покидая трон деда. – Твой простой прокурор собирается состряпать дело на меня.

      — Тебе не стоит беспокоиться. Я лишу его утреннего кофе, если он не передумает… Я вернулась, наши дорогие гости, чтобы заварить вам свежий чай.

      — Анвар, твой внук грамотно выбрал себе жену. И я бы мог так поступить, если бы в свое время ослушался отца. – зевает бывший агроном. —  Но я не в обиде родителю. Один из моих девяти правнуков тоже пошел по моим стопам. Женился на доярке. Она и дома ходит в белом халате. Наверно мечтала в детстве стать врачом. А повзрослев забыла об этом, поймав жгучий взгляд моего правнука. Она родила троих мальчиков. И все они почему-то похожи на меня.

      — Видимо, они тоже станут агрономами. – предполагает Мадина, заваривая новую порцию чая.

      — Не допущу этого. Я сильно обижен на министерство сельского хозяйства. Там предвзято относятся к моей фамилии. – шепелявит обиженно аксакал аула, сползая с тахты.  — Детка, не утруждай себя обильным гостеприимством. Мы выпили очень много чая. И мне теперь очень хочется домой. Там моя бывшая доярка ждет не дождется своего бывшего агронома, сидя у окна. Рабият у меня очень ревнивая. – усмехается он, и командует соседу деда, — Хасан, впрягайся в санки своего правнука!  

      — Ты слышал, Анвар?! – грохочет Хмурый Хасан, стоя посреди комнаты. — Старейшина аула хочет домой! И ты знаешь почему он торопится! Подойди и пожми мне руку! Имей совесть! Ты же вынудил меня подарить тебе мою дорогую трость в обмен на спорное место!

      — Я хорошо помню этот момент! – стучит тростью об пол аксакал. – Выдающийся поэт нашего аула не упоминал слово «обмен». Я всегда за справедливость…  Вах-вах, Хасан! Я начинаю очень спешить!

     — Эй, сосед мой закадычный, не серди ты Аскерхана. – говорит дед с довольной улыбкой, достав из кармана кисет с табаком. – Не забывай, старейшина аула имеет право отшлепать за непослушание каждого, кто младше его хотя бы на один день.

      — Да, Хасан, могу огреть тебя твоей бывшей тростью, и мне за это ничего будет. – подтверждает слова деда аксакал. — Скорее впрягайся в санки своего правнука!

      — Потерпи, агроном. – обнимает Хасан за плечи Аскерхана. — Пусть сначала при тебе он пожмет мне руку, и я спокойно усну этой ночью… Анвар, погоди! Не время нюхать табак!..  

        Но дед уже начал звонко чихать, указывая взмахами руки на дверь. 

        Я подхожу к Хасану и вежливо расшифровываю ему жесты Великана:

      — Дед просит прощения, и приглашает тебя в гости в другой день, когда он не будет чихать. Тогда он наверняка пожмет твою руку.

        Аскерхан нетерпеливо стучит тростью по двери, требуя скорее отвезти его домой.   

      — Ладно, Анвар. Продолжай чихать. Я завтра зайду к тебе. И приду с другим подарком. – дружелюбно сообщает Хасан. – Надеюсь, завтра ты не испортишь мне настроение.

       Надев свои овчинные полушубки, оба спешно выходят из комнаты, забыв закрыть за собой дверь. Мадина собирает со стола посуду. Дед продолжает чихать. Я иду закрывать дверь. И передо мной возникает Хмурый Хасан. Он отстраняет меня в сторону и грозит пальцем Великану:

      — Я после ночной молитвы, попрошу Всевышнего, чтобы ты чихал сто лет, дылда!

      Шумно выдохнув, он возвращает меня на прежнее место и удаляется, хлопнув дверью.

      Мы с Мадиной наполняем комнату деда дружным смехом. Великан улыбается, поочередно переводя на нас свой сияющий взгляд.

      — Надо же, забыла дать им пакеты со сладостями. – расстраивается Мадина.

      — И завтра не поздно передать их. – успокаивает ее дед, покидая свой просторный трон.  – Вместе со сладостями отправим старейшине аула в подарок две древние китайские пиалы. У нас их двенадцать. Нам хватит и десяти. А в пакет для Хасана вложим книгу Омара

 Хайяма. С моей запиской: «Читай и думай».

      — Надеюсь, эта книга будет не первой в его жизни. – предполагаю я.

      — Нет, конечно. Он в школе читал кое-какие учебники. Потом ему это надоело, бросил учебу и занялся перепродажей овец. Хасан выходил в базарные дни на большую дорогу и умело обрабатывал некоторых доверчивых людей, идущих на рынок продавать своих животных. Он говорил им: «Я стою тут с рассвета. Очень много тучных баранов прошли мимо меня. А твои какие-то худые. Какой нормальный покупатель позарится на них. Весь день напрасно простоишь на жаре. И к вечеру ни с чем вернешься к жене. Продай мне за такую-то цену своих баранов, и возвращайся домой с деньгами». Мой хмурый сосед месяц откармливал купленных баранов, а потом продавал их втридорога. Позже то же самое проделывал он уже с продавцами коров и буйволов…

     — Наверняка он с успехом пошел бы дальше, если бы у нас водились слоны. – заявляю я деду.

     — Не будем перемалывать его кости. У каждого своя дорога в этой жизни… Пойду к себе. Пора ночной молитвы. Потом прилягу до рассвета. А вы тут пейте чай и посудачьте обо мне…

       Мы с Мадиной остаемся вдвоем, сидим за столом, пьем зеленый чай с мёдом и слушаем задорный треск поленьев в печи.

     — Нам давно следовало сбежать из города в твой родной аул. Здесь не скучно жить. – шепчет задумчиво Мадина.

     — А давай мы с тобой договоримся. – предлагаю я ей, мягко припечатав к столу ее ладонь.

     — О чём, родной мой прокурор?! – улыбается она. – Я же согласилась родить Великану правнучку. Или правнука.    

     — Это само собой, Мадина. Договоримся сейчас о другом. Я буду всегда просить у тебя четыре с половиной пиалы зеленого чая. А ты будешь всегда подавать мне пятую пиалу, наполнив ее не до половины, а до краев.

     — А ты не станешь сердиться на меня, что я ослушалась тебя? – смеется Мадина.

     — Конечно, я буду очень недоволен. Буду ворчать. А ты упрямо будешь наполнять чаем пятую пиалу до краев. И я буду вынужден выпивать эту пятую пиалу до донышка.

     — Я вспомнила. Так поступала твоя бабушка. Это хорошая игра, Марат. Что ж, будем жить играючи, как заведено в обители Великана. – шлепает Мадина по моей руке.

      Далее мы обсуждаем с ней наше будущее в нашем небольшом улыбчивом ауле. Я уйду из прокуратуры и займусь здесь делом деда – пчеловодством. Благо когда-то школьные каникулы я проводил вместе с Великаном на пасеке. Ну а зимой буду пробовать себя в ремесле заурядного писателя. У меня немало материалов для негениальных детективов. Мадина продолжит заниматься своей адвокатской деятельностью, выезжая изредка в город, где в ее офисе помощница уже подготовила все материалы.  Но это, разумеется, между родами. Аминат перестанет наконец-то красть персики деда из-за забора, и пока Мадина в отъезде, будет нянчить наших малышей в саду Великана, напевая им старинные кумыкские песни. А Эльдар, на правах старшего правнука, будет учить прадеда как надо жить и не тужить…

     — Уверена, Великан будет примерным учеником у своего двенадцатилетнего преподавателя! – смеется Мадина.

      Раздался деликатный стук в дверь. Мы знаем кто стучит. Но кивнув друг другу, не подаем голоса. Стук повторяется.         

    — Не спится моему деду. – шепчу я Мадине.

    — Давай-ка помолчим. Пусть постучит еще раз. – предлагает Мадина.

    — Если не отзоветесь, обижусь и начну громко петь за дверью одну из старинных песен Аминат! – угрожает нам Великан. – Не верите?!

      Кивнув друг другу, мы дружно отвечаем:

    — Нет, Великан, не верим!

      Дед некоторое время молчит, затем негромко напевает:

      Если, парень, сокола

      Пустишь в облака,

      Если пустишь сокола

      Пускай на гусака.

      Если, парень, женишься,

      Чёрт тебя дери,

      Если, парень, женишься,

      Красавицу бери…

      Мы аплодируем и просим его войти. Он входит и виновато говорит:

    — Пробовал уснуть. Не получилось. И я вспомнил, что внизу у меня есть вы…

 

      Суровую в этом году зиму сменила ласковая весна. И мы с дедом обосновались на пасеке у светлого ручья. В один из дней издали донеслась до нас песня наших предков о парне купающего коня в Хазарском море. 

      — Готовься, Великан. – предупреждаю я деда, отложив в сторону книгу Агаты Кристи. — Она несет тебе обед.

      — Надеюсь, не с приворотным зельем. – усмехается он.

      — Поздно тебе ее бояться, Великан. – успокаиваю я его. – Она уже успела приворожить тебя.

     Дед отворачивается в сторону, срывает листок с папоротника, тщательно протирает его и спрашивает, как бы между прочим:

     — Чем докажешь, прокурор?

     — Тебя выдают глаза. В них сверкают огоньки. – забираю я у него листок и легонько похлопываю его по спине. — И я очень рад этому, мой Великан.

     — Это ты сказал ей, что мы разложили ульи здесь? Не надо за моей спиной вести переговоры. У меня есть свой язык. – отчитывает он меня.

     — Ну и далеко же ты забрался, верзила! – кричит Аминат, перешагнув через светлый ручей. – Марат, забери у меня корзину! Мне надо искупать ноги!

    Подойдя к ней, я интересуюсь, фасолевый ли суп в ее медном казане.          

    — Да, его любимый. – отвечает она. – Как он тут? Кашель не мучает?

    — Он тут меньше кашляет, тётушка Аминат. Ты только не наседай на него своими намеками. – инструктирую я ее.

    — Не беспокойся, я уже исчерпала все свои намеки. Буду молчать. И терпеливо ждать. Это я делаю всю свою жизнь…

   Как только мы расселись у шатра Великана, Аминат тут же затараторила, забыв о своем обещании.   

     — Слушай, Анвар, я выяснила, что Хмурый Хасан ходил к главе нашего аула с жалобой на тебя. – докладывает она, наливая нам в большие пиалы свой фирменный суп. – Ты только не сердись на меня за то, что я сходила в администрацию, не спросив тебя. Когда узнала о поступке Хасана, ноги сами понесли меня к главе аула Сулейману. Я объяснила ему, что ты в этом деле не просто прав, а очень даже прав. Ты первым застолбил это последнее место на старом кладбище.  И потому именно ты должен лежать там рядом со своей Айгюль. Но только через девятнадцать лет.

      Великан вскакивает и начинает ходить между ульями, насвистывая свою грозную мелодию, которой он пользуется вместо словесной ругани. Я прикладываю указательный палец к губам. Аминат кивает, в знак согласия, держа в руках пиалу с супом для своего все еще непокоренного верзилы. Насвистевшись вдоволь, дед возвращается к нам и до удивления спокойно спрашивает ее:

     — Откуда ты взяла цифру девятнадцать? Такой цифры нет в таблице умножения.

    — У меня своя таблица умножения! – гордо заявляет она и просит его: — Верзила, пожалей мои руки. Они устали держать пиалу с горячим супом. Сядь рядом и начни есть.

     — Не приказывай мне. Ты знаешь, я это не люблю. – ворчит дед, послушно опустившись

 на указанное ею место. И глядя в небо, интересуется: – В супе мясо сушенное или свежее?

      — Полу сушенное, как и я! – выстреливает она ему, и заботливо обращается ко мне: — Как тебе живется здесь на пасеке, прокурор? Не скучно тут без твоих городских преступников?

      Я не успеваю ответить ей. Меня опережает недовольный Великан:               

      — Аминат, что это за неудобная ложка? Она большая и круглая. Приходится широко открывать рот. Разве в твоем доме нет продолговатой ложки?

      — Ешь молча. Не то поперхнешься и начнешь кашлять. – тоном строгой будущей хозяйки просит она его, и отвернувшись от деда, жалуется мне: – Марат, я всю ночь думала, что приготовить на обед этому верзиле. Перебирала в уме все блюда, которые умею готовить. Их у меня много. На рассвете вспомнила – он давно не ел свой любимый фасолевый суп. Сварила его, испекла лаваш к нему, потом заварила ему зеленый чай с целебными травами, затем вышла из дому, и целый час шагала сюда тайными тропинками, избегая любопытных глаз…

     — А ему не нравится твоя широкая ложка! – подыгрываю я ей.

     — Да! Твой дед очень капризный парень, Марат. Нелегко будет мне с ним. Хорошо еще, что в его доме все ложки продолговатые…

      Дед, как и предсказывала его соседка, поперхнулся и закашлял. Аминат, не жалея сил, хлопнула два раза по спине Великана и у него вылетела из руки эта самая круглая ложка.

     — Аминат, ты дашь мне спокойно поесть? – очень вежливо спрашивает ее дед.

     — Дам, дам. Не хмурь так брови. Ты не Хасан. – говорит она, доставая из корзины другую ложку. — Вот тебе чистая. Прости, она тоже круглая. Брала для себя. Думала пообедать с вами по-семейному. Да видно не судьба.

       Дед покончил с обедом, прочел короткую молитву, старательно погладил бороду, и стал пристально рассматривать поверх очков свою соседку, словно только что впервые увидел ее. Аминат машинально стала поправлять платок на голове, не забыв при этом показать на миг свои черные, как смоль, крашеные волосы.

     — И что тебе сказал глава администрации аула? —  спрашивает дед, возвращая ей пустую пиалу.

     — Он сказал, что это очень сложный случай. С одной стороны, покоится жена одного, а с другой – жена другого. А посередине только одно последнее узкое место. Сожалею, говорит он, что не могу переселить в другое место кого-то из соседних могил, чтобы Хасан и Анвар могли лежать рядом со своими женами. Светская власть тут бессильна. Пусть он обращается к имаму нашего аула Абдурахману.

     — Где твой чай, Аминат?! – взрывается вдруг Великан.

     — Почему ты кричишь на меня, Анвар? – удивленно вопрошает она. – Не надо. Мой покойный муж и твой друг ни разу даже не пикнул на меня.

     — Он был ниже тебя ростом. Потому и не пикал. Видно, боялся получить круглой ложкой по башке. – говорит дед примирительным тоном.

     — А если ты выше меня ростом, то можно бесстрашно обижать окриком свою беззащитную соседку? – спрашивает она, швырнув пустую пиалу в сторону корзины.

     — Я кричал не на тебя. – оправдывается Великан. – Я кричал на Хмурого Хасана. Теперь он заявится ко мне с Абдурахманом. И будет врать имаму, что он первым занял это место для себя.  Мало колотил я его в детстве. Мало.

      — У Хасана нет свидетелей. А у тебя есть. Я видела в бинокль, как ты первым вбивал свои колья на этом месте. Я так и скажу имаму. – изрекает Аминат, только что придуманную ею алиби для деда.

      — У тебя нет никакого бинокля, Аминат. И ничего ты не видела. Грешно врать. Особенно имаму нашей мечети. – укоряет ее дед ласково.

      — Хорошо, не буду ему врать про бинокль. Скажу, что у меня дальнозоркость. Знай, верзила, я не дам тебя в обиду! – голосит она, хлопнув ладонями по своим бедрам. — Ты будешь покоится рядом со своей Айгюль! Через девятнадцать лет! Если понадобится, я соберу всех своих оставшихся в живых подруг! Устрою шумный митинг во дворе Хасана! И он, пристыженный перед всем аулом, навсегда отстанет от тебя!

       Дед улыбается и тихо говорит ей:

      — Ты очень добрая соседка. И суп твой вкусный. Здоровья твоим рукам. Не надо ходить куда-то и что-то выяснять. Не надо тревожить твоих шумных подруг. А надо молча достать из корзины термос и молча налить мне чай. Все остальное как-нибудь образуется.

      — Ах, так?! Ты отвергаешь мою помощь?! — с достоинством отвечает она ему. — Тогда пусть твой внук достанет из корзины термос, и нальет тебе чай. А я пойду погуляю вокруг твоей пасеки. Соберу молодую крапиву для пирога. Тебе весной полезна сочная крапива.

       Аминат встает, отряхивает подол платья и уходит в поле походкой немолодой модели. Великан смотрит ей вслед, насвистывая свою другую мелодию, которой он пользуется, когда нет повода сердится. Я достаю из корзины термос с чаем и две пиалы соседки деда…

      — Карапуз, я давно догадываюсь, куда вы с Мадиной меня подталкиваете. – говорит задумчиво дед, потчуя себя зеленым чаем. – И видимо, в моем возрасте не имеет смысла сопротивляться вам. Думаю, ты меня понял…

       Я молчу, чтобы не нарушить ход его мыслей неосторожным словом. И дед молчит, глядя в пиалу. Аминат собирает в подол платья молодую крапиву, громко напевая старинную кумыкскую песню о мёде, оставшемся на дне дубовой кадки.    

     — Со мной-то не надо играть в молчанку, карапуз. – просит Великан, протягивая мне пустую пиалу. – Ты единственный у меня, с кем я могу посоветоваться по такому делу… Единственный… Странное дело творится в нашем роду. Мой дед был единственным сыном у прадеда. Мой отец был единственным сыном у деда. Я у отца тоже единственный. И мне Всевышний дал единственного сына, твоего отца. А ему – тебя единственного. И твой Эльдар у нас единственный…     

        Я наполнил его пиалу второй порцией чая, и не подумав ляпнул:

      — Интересно, кем будет доводиться сынишка твоей соседки по отношению ко мне?

      — За мной для тебя три подзатыльника, прокурор. – строго приговаривает меня Великан к заслуженному наказанию. Потом он громко смеется, и добавляет: — Неужели трудно догадаться? Он будет приходиться тебе дядей. – и тут же грозно приказывает: — Слушай, перестань ломать мне голову глупыми вопросами!

     — Хорошее место ты выбрал для пасеки, верзила. – раздается за нашими спинами голос Аминат. – Здесь много сочной крапивы. Обожгла все руки.

     — До свадьбы заживут! — ляпнул я опять, не подумав о последствиях.

     — Ты заработал ещё три подзатыльника, карапуз! — ужесточает дед наказание, ранее объявленное им. – Налей мне чай. И читай, молча свою Агату Кристи.

     — Он ничего плохого не сказал. – выступает в роли моего адвоката Аминат. – А ты, Марат, не бойся деда. Я рядом. Говори всё, что считаешь нужным. Нам с верзилой полезны твои дельные молодые мысли.

    — Выгрузи наконец из подола свой урожай крапивы в корзину! – приказывает ей дед. —  Стоишь тут, задрав подол платья, неправильно воспитывая моего внука!

    — Ты прав, Анвар. Надо вернуть подол на прежнее место. Марат, подай сюда корзину. Выгружу крапиву, молча попрощаюсь с вами и поплетусь домой с возмущенным от голода желудком. 

       Великан встает, выпивает залпом весь чай из пиалы и тихо предлагает ей:

     — Дома поешь. Тебе вредно обедать на солнцепёке. У тебя и так голова всегда горячая.  Пойдем вместе. Но в аул ты зайдешь отдельно от меня. Со стороны родника.

     — Как скажешь, верзила. Заведем в ауле новый обычай – ходить к роднику за водой не с кувшином, а с корзиной. – ласково язвит Аминат. – А тебе будет безопаснее пройти домой со стороны Хазарского моря.  

     — Я пройду домой через двор Аскерхана. Слышал, захворал наш старейшина аула.

    — Ой, Марат, жалко мне твоего деда! – восклицает соседка Великана. — Он такой стеснительный-стеснительный! Другого такого я в жизни не видела!    

    — Прекрати расхваливать меня. Не кур своих продаешь на базаре. – бурчит дед. –Лучше объясни нам с Маратом, откуда ты выкопала для меня эти девятнадцать лет?

     — Из моей личной таблицы умножения! – отвечает она, подняв с земли свою корзину.  

     — Что на что умножала ты, что получила такое странное число? – интересуюсь я.

     — Когда-то умножала семь на семь. У меня выходило сорок пять. — улыбается она, глядя на Великана. — А теперь выходит только девятнадцать.

     — Ладно, шагай за мной. И не наступай мне на пятки. Разрешаю очень тихо напевать, если невтерпеж молчать.  – обреченно распоряжается мой дед, и направляется в сторону аула.    

       Она семенит за дедом, соблюдая положенную по нашему обычаю дистанцию. Ведь они еще не муж и жена. Я смотрю им вслед и чувствую себя счастливым. Похоже, Великан почти созрел для успешного завершения нашей с Мадиной затеи. Но главная заслуга в этом, конечно же, у самой неугомонной соседки деда. Женщины, которая пронесла в себе через всю жизнь свои пятнадцать лет, свою таблицу умножения и свою любовь…

       Аминат оглядывается и кричит мне издали:

     — Пошлю к тебе Мадину с ужином!

     — Пусть она захватит с собой Эльдара! – посылаю я в ответ свою просьбу, и ухожу в палатку. Там меня ждут книги корифеев детективного жанра. Самое время отставному прокурору приступить к освоению азов литературного ремесла, близкого моей бывшей профессиональной деятельности …

     Меня разбудил шум подъехавшей машины. Выходя из палатки, я наталкиваюсь на

 Эльдара. Он обнимает меня и удивленно спрашивает:

     — Ты что, папа, спал на работе?

     — Нет, сынок. Общался с Агатой Кристи и нечаянно задремал. – отвечаю я, щелкнув ему по носу.

     — Наш Великан тоже спит. Спит и тихо посвистывает. Мы не стали его будить. Пусть спит и молодеет твой дед перед женитьбой…

     — Откуда у тебя такая информация, Эльдар? – перебиваю я его. – От мамы или от соседки Великана?

     — Сам вычислил. Аналитика, папа. Ведь я сын прокурора. – с достоинством отвечает он.   

     — Ладно, к этой теме вернемся позже. Кто привез вас с мамой?

     — Наш генерал. Он приехал в своей военной форме. В ауле все оглядывались и вежливо здоровались с ним. – гордится своим дедом мой сын.

      — Раз он приехал в форме, встретим его как положено. Отдадим ему честь по стойке смирно. – предлагаю я, взъерошив его густую шевелюру.

      — Отставить выдвижение! Я уже здесь, рядовой пчеловод! – командует мой тесть, появляясь с Мадиной из-за палатки. – Доложите обстановку на пасеке!

      — Докладываю. Во вверенной мне Великаном пасеке, пчелы усердно трудятся, чтобы наш генерал вместе с моей милой тёщей могли лакомиться зимними вечерами ароматным мёдом, запивая его горячим буйволиным молоком.  

      — Отставить жирное молоко буйвола. Твоя тёща на диете. – корректирует тесть мой рапорт. –  И почём будет твой будущий мёд, зятёк?

      — Получишь даром, если подаришь мне велосипед. – ставит Эльдар условие генералу. – А то всё обещаешь, и всё забываешь купить.  

      — Не покупал, потому что ты жил в городе, где на дорогах много водителей-лихачей. Теперь обязательно подарю. В ауле не так опасно кататься на велосипеде. – разъясняет ему мой тесть, и обращается к дочери. – Мадина, а почему мы стоим и не начинаем пикник в гостях у нашего начинающего пасечника?..

        Мадина проворно расстилает перед палаткой просторный плед и раскладывает на нем  

гостинцы генерала и свои фирменные котлеты. Мы весело ужинаем, шутливо отбирая друг у друга ломтики горячего лаваша, и обсуждаем наши семейные дела. Генерал сообщает мне, что достал через Министерство обороны, и привез новую партию лекарств для моего деда.

     А Эльдар тут же спрашивает генерала, приедет ли он на свадьбу Великана.

     — Марат, ты уже засватал кого-то своему деду?! –  удивляется мой тесть.

     — Папа, я же тебе рассказывала про давнюю девичью любовь нашей Аминат к своему соседу. Тогда она не смогла добиться взаимности. Теперь, став вдовушкой в шестьдесят, она крепко взялась за соседа-вдовца. И мы с Маратом хотим помочь ей одержать победу.    

     — А Анвар, как и полагается волевому Великану, держит мощную круговую оборону? – усмехается мой тесть.

     — Мы почти прорвали его заслон. – говорю я ему. – Дед нынче не очень сопротивляется. Думаю, он готов к капитуляции.

     — Так поднажмите и жените его побыстрее. Подарите ему положительный заряд эмоций. Это полезно при многих болезнях. – советует генерал.

     — Нельзя мужчине долго жить без жены. – категорично утверждает Эльдар. – Это вредно для его здоровья. Особенно для мозга.

     — А этот воспитанник интернета прав. – проводит ладонью генерал по голове внука. –Эльдар, а тебе нравится тётушка Аминат?

     — Она хорошая. Очень добрая. Вкусно готовит. С ней весело.  Великану с ней не будет скучно. – раскладывает мой сын по полочкам совершенства нашей соседки-непоседы.

     — Кажется, у меня родилась неплохая идея. – хитро улыбается Мадина. – Давайте пошлем сватать Аминат нашего Эльдара.

     Мы с генералом не сговариваясь кладем руки на хрупкие плечи потенциального свата, и ждем от него ответа. Но он молчит, усердно поглощая котлеты матери. Генерал отнимает у него вилку и строго спрашивает:     

    — Ты слышал, что сказала мама?

    — Сначала мне надо посоветоваться с женихом. – отвечает он, забрав у него свою вилку.

    — Ни в коем случае, сынок! – остерегает его Мадина. – Великан не должен знать об этой затее. Мы снабдим тебя букетом полевых цветов, мол это ты сам собрал их на пасеке. Купим для соседки-сладкоежки большую коробку с разноцветными зефирами. Заявишься к ней под вечер. Я заранее извещу её о причине твоего визита. Так что Аминат примет тебя с распростёртыми объятьями.    Попьешь с ней чай с зефиром, а после моего звонка возьмёшь невесту за руку и приведешь её к порогу обители своего прадеда. Там я встречу вас с пиалой, наполненной мёдом. Затем ты подведешь тётушку Аминат к Великану…

   — И схлопочу подзатыльник! – кивает головой Эльдар.

   — Нет, дорогой. Скорее всего, он молча тыкнет тебя не больно в лоб указательным пальцем.  Меня в детстве твой прадед всегда хвалил именно так.  – успокаиваю я сына.  

    — Уговорили. – соглашается Эльдар. – Только напишите мне текст, что и как я должен говорить в доме невесты, а потом и у нас в доме перед женихом.

    — Сынок, обойдемся без бюрократии. – говорит Мадина. — Ты войдешь и скажешь ей: «Мир твоему дому, тётушка. Верзила просит тебя переселиться в его обитель». Запомнишь?

    — Замётано, мама. Идем дальше. А что я скажу жениху?

    — Подойдешь к нему, обнимешь и шепнешь на ухо: «Великан, не обижай меня. Женись».

    — Марат, какую умницу я подарил тебе в жены! – вскрикивает генерал, вручая дочери ломтик лаваша. — С тебя дополнительная порция калыма!

    — Твой внук откроет в городе брачное агентство, заработает кучу денег и рассчитается с тобой вместо меня. – заявляю я ему.

      Мы дружно смеемся, и поочередно растрёпываем волосы на голове Эльдара. Тот отбивается от нас и просит не портить ему причёску.

    — У тебя все получится, внучок. В ауле будут слагать о тебе легенды, как ты сумел женить своего прадеда. – наставляет мой тесть моего сына.  

    — Замётано, дед. Не подведу. Ты меня знаешь. – деловито произносит мой сын и в приказном тоне добавляет. — Подай внуку сок, генерал!

      — Не важничай, салага. Протяни руку и сам возьми. – спокойным тоном осаждает он внука. – Ты не забыл, что такое гауптвахта?

       — Помню, дед. Прости. Виноват. Не повторится. – заученно тараторит Эльдар и снимает с его головы генеральскую фуражку. —  Жарко. Вспотеешь.

       — Какой сок тебе налить, умник? – смеется мой тесть. – Томатный или абрикосовый?

       — Томатный. Посоли его и размешай хорошенько. – заказывает Эльдар.

       — Я приготовлю тебе томатный сок, сынок. – встревает Мадина в их игривый диалог.

       — Отставить! – командует генерал. – Я налью этому высокомерному мальцу минеральную воду. И пусть он попробует у меня отказаться.  

       — Я это припомню тебе, дед. – угрожает ему мой сын.

       — Помолчи, Эльдар. Мне надо посоветоваться с твоим отцом. – осаждает он его, и обращается ко мне. — Марат, я скоро выхожу в отставку. Подумываю переехать в ваш улыбчивый аул. Возьму с собой и твою тёщу, чтобы не скучали твои уши.  Построю скромный домик на окраине аула. Посажу фруктовые деревья, куплю себе несколько коз, а твоей тёще – десяток кур… 

      — Можно мне подсказать тебе кое-что? – спрашивает его мой сын. 

      — Слушаю тебя, маленький оракул нашей семьи. Советуй. – разрешает добродушно генерал. 

      — Когда тётушка Аминат выйдет замуж за Великана, она переедет к нему. И тогда ты сможешь купить её дом, и жить по соседству с нами. Там и готовый сад для тебя, и готовые куры для моей бабули.

       — Да-а, это выгодная сделка, Эльдар! – смеется мой тесть. – Развивайся скромно в этом направлении… Как тебе моя задумка, Марат? Выделит мне администрация аула небольшой участок?

       — С радостью. Ведь тогда у нас будет свой генерал медицинской службы. На зависть всем соседним аулам. – поддерживаю я его решение.

       — А то, что я предложил, тебе не подходит? – обижается мой сын.

       — Подойдет, если ты сможешь женить своего прадеда. – успокаивает генерал внука. — А теперь верни мою фуражку на место и марш в машину. Поедешь со мной в город. Поживешь с нами недельку, походим вместе на море, и вернешься сюда с велосипедом.        

       — Я отведу тебя в тот магазин, где продают самые крутые велики. Купишь мне и своему зятю. Ты же уважаешь мужа своей дочери?

       — Хватким растет наш парень, Марат. Придется и тебе привезти велосипед. Будешь ездить на нём на пасеку Великана.

       — Эй, мужчины, вы забыли обо мне! Я тоже хочу такой подарок, папа! – заявляет Мадина.

       — Я в городе напомню деду и о тебе, мама. Он раскошелится по полной…

       — Не хорошо разорять дедушек, малыш. Марш за мной к машине. – приказывает ему генерал.

     Как только мы проводили их, я очень любезно предлагаю жене:           

      — Думаю, моя приятная половинка, нам надо сейчас пройти в шатер Великана и почитать захватывающие детективы.

      — Да, мой приятный супруг. Сама хотела предложить тебе об этом полезном деле. – хитро улыбается она. –  Вечерние сумерки как раз самое время для чтения такой занимательной литературы…

 

Окончание следует…