Дорогие мои!
У меня умирает мама. Поэтому я вернулась. Обещала быть с ней до самого конца. Вместо того чтобы пить кофе на парижском бульваре, а потом идти в театр, сижу на крыльце нашего старого дома и звонко кукую.
— Ку‑ку! Ку‑ку!
Лес отвечает эхом.
Мама мечтала, чтобы я стала оперной певицей, возила на электричке в Гнесинку, делала из меня человека. Звезду! А сейчас не узнаёт, спит, обнимая мою старую куклу. Для неё это важно. Надеюсь, она меня хотя бы чувствует. Тогда всё не зря. Или… зря?
Я тут медленно умираю вместе с ней. Мне нужно блистать на сцене, а не в сельском ДК.
— Мама, дай мне свою руку, я купила тебе крем.
Вечером приходили соседи с приветом. Пили чай с конфетками, спорили о том, какой грех страшнее.
Математик Тихон Марельман считает, что уныние. От него человек впадает в безумство и остальные злостные грехи.
Писатель Митя говорил о пропавших грибниках и каком‑то путешествии в Пелевсин. Это всё, что его сейчас волнует. Считает себя загадочным. Никогда не снимает тёмные очки, даже в помещении. Можно подумать, он в нашей глухомани кому‑то нужен.
В Париже меня узнавали на улице, а тут, после того как я переоделась в отцовский ватник, не узнали в сельпо. Мы в телогрейках — все на одно лицо.
Сегодня пятница. Как обычно, давала уроки сольфеджио в Доме культуры.
Учеников у меня мало. Самый способный имеет абсолютный слух, но каждый раз ноты называет неправильно: «Ды, ры, мы, фы». И когда он произносит «фы», свеча на подоконнике мигает, будто от сквозняка.
После урока захотелось выпить – поехала за коньяком. Шампанского хорошего не найти. А сладкую дрянь я пить не умею. Да и коньяк в этих краях, нужно признать, так себе.
Сосед Митя, улыбаясь, приветливо машет мне, скрывая за спиной свой острый топорик. Уверена, в его сарае аккуратно сложены пропавшие грибники. Всё лето из леса не вылезал!
Пока в Париже ещё не закончен рабочий день, народ мается в пробках, ужинает, идёт в гости или в магазин за устрицами, – тут, в деревне, уже глухая ночь. Особенно грустно, если выключают свет. А нет света – нет и интернета. Да кому он теперь нужен? Все собаки сидят по своим дворам, боясь лишний раз тявкнуть. Но если залает одна, то и другие сразу подхватывают – будто хор, репетирующий без дирижёра.
Я вот тоже сижу. И от страха, в полной темноте, вглядываясь в черноту леса, начинаю петь:
Каста Дива, какое серебро,
Эти священные древние растения,
Ты даришь нам своё прекрасное лицо,
Без облаков и без скорости…
Выдыхаю, запираю покрепче дверь, беру Митин подарок – топорик, лезу обратно на печку и вспоминаю слова того самого Чехова:
— Жизнь, по сути, очень простая штука, и человеку нужно приложить много усилий, чтобы её испортить.
Так вот, мама, мы всё испортили.
Дорогие подписчики!
Дочери моей совсем стало плохо! Вообразила себя оперной певицей. Решила, что я при смерти. А я ещё ого‑го! Вчера пол леса обошла, сделала для вас видеообзор по опятам – скоро выложу, пока есть электричество.
Дочь же разговаривает с вымышленными персонажами, поёт по ночам. Особенно худо ей в полнолуние – тогда её голос звучит так, что стёкла дрожат, а куры перестают нестись. Вся деревня нас уже прокляла с её ариями. Кроме Льва Николаевича. Он посоветовал пойти в поле, собрать разнотравье – отпаивать.
Буду не против, если отправите ей на лечение – кто сколько может.
Дорогие мои читатели!
Вы даже не представляете, сколько в сентябре в лесах было грибников‑потеряшек. 108 за одни выходные! И только 77 из них вышли на связь. Даже Тихон не знает, куда делся остаток, и только ухмыляется. Я же пишу о потеряшках свой новый роман.
Не судите строго. Пишу медленно. Я вам не Птецова. Но, может быть, моя история – это и есть тот самый Пелевсин, куда уходят все, кто потерялся?
Ваш Митя.
P.S. Топорик, кстати, я ей подарил не просто так. Он умеет находить тех, кто заблудился. Но кто знает, кого он найдёт в следующий раз?
Ку-ку дорогие подписчики!
Если тени на стене сложатся в узор – не торопитесь звать психиатра. Сначала приглядитесь: вдруг это просто новое уравнение? А уравнения, знаете ли, зря не рисуются. Да и мир, похоже, любит нам подмигивать – было бы желание замечать.
С теплом и уважением,
Марельман,
наблюдатель, да просто сосед ваш.
