Кубинец

Мануэль пришел к нам в цех в середине восьмидесятых, когда СССР еще охотно обучал кубинских студентов. Их отправляли на заводы на производственную практику, и это был наш первый иностранный практикант.

Это был невысокий парень, смуглый то ли от своего карибского солнца, то ли от капли африканской крови, с густыми черными кудрями и большой белой улыбкой. Мы часто над ним шутили. Мануэль не курил, но охотно выходил с нами в едва освещаемую курилку, и там смеялся как ребенок, понимал он наши подколки или нет.

– Мануэль, а у тебя девушка есть? – спрашивали мы его.

– Была. На Кубе, – отвечал он, улыбаясь.

– А здесь есть?

– Здесь нет, – признавался практикант.

– Ну, а это… с нашими девушками… у тебя было это? – спрашивали его и руками показывали непристойные жесты.

Все смеялись, а Мануэль заливался смехом. И потом отвечал:

– Было, – и снова радостно смеялся.

– Скажи, Мануэль, только честно. Какие девушки лучше: кубинские или наши?

– Все хорошие, – блестя глазами отвечал кубинец.

Все снова хохотали, даже у бригадира – вечносурового Викторовича – дергались его тяжелые усы.

Только Гриша невзлюбил Мануэля. У него были длинные волосы, джинсы и “Жигули”, в которых каждый раз видели разных девушек. Гриша тоже выходил с нами и сам курил свою “Яву“, но при Мануэле смеялся сдержанно.

Скоро к нам наведалась начальница ОТК Татьяна Петровна и сама провела проверку изготавливаемых деталей. Она много забраковала, отчитала Викторовича и ушла. Нам грозило лишение премии.

– Татьяна Петровна оттого строгая, что мужика у нее нет, – обсуждали мы на перекуре.

– Да разве он появится, если она такая неприступная! – продолжали мы.

– Не такая уж и неприступная, – отозвался вдруг Гриша.

– Что ты имеешь в виду? – все обратились на него.

– То, что я ей вдую, – ответил он.

Половина из нас замолчала, половина захихикала. Татьяна Петровна – женщина еще молодая, красивая, с волнистыми золотыми волосами и пышной грудью. Но одевалась начальница ОТК очень скромно и смотрела на всех, будто шилом колола. Одни говорили, что она овдовела, другие – что просто развелась. Но все знали, что она одна воспитывала дочь-инвалида.

– И не таких брали, – протянул Гриша и медленно затушил в жестяной пепельнице сигарету.

На следующий день он показывал новые часы Montana, но трогать не позволил – чтобы не испачкались. Еще через день Гриша пришел в новых джинсах-варенках. Он стал качественнее делать детали и лично относить их на проверку к Татьяне Петровна.

– Ну что, уже вдул? – интересовались мы.

– Вот увидите, скоро она сама меня позовет, – заверял Гриша.

Татьяна Петровна действительно начала как-то хорошеть. Она уже не колола людей глазами, одевалась наряднее и даже иногда улыбалась. Мы признавали скорую победу Гриши.

Но он неожиданно заболел и ушел на неделю больничный. А через день Татьяна Петровна пришла в цех и попросила Мануэля зайти к ней в кабинет.

– Зачем она тебя звала? – спросили мы студента, когда тот вернулся.

– Домой приглашала, – улыбнулся он.

Все затихли, только Викторович закашлялся и кто-то присвистнул.

– Как? Что ты сделал? – допрашивали мы Мануэля.

– Я увидел ее в коридоре и сказал: “У тебя волосы красивые”, – ответил он, улыбаясь.

– И все?

– И все. А в другой день я сказал: “Мне нравится твоя блузка”, – продолжал Мануэль.

– Больше ничего? – не верили мы.

– Вчера я сказал: “Какие глубокие глаза”, – улыбнулся кубинец.

Мы молча докурили и пошли к станкам.

Потом Мануэля часто видели с Татьяной Петровной то в парке, то в кино. Это была другая женщина, и для нас она стала Танечкой. Она реже отбраковывала детали, и мы уже волновались, не уволят ли ее за халатность.

Когда вернулся Гриша и узнал о Мануэле с Танечкой, то ничего не сказал. Он не разговаривал и с нами не курил. Мы не обращали на это внимания, шутить над кубинцем было куда занятнее. Смуглый парень только улыбался в ответ.

– У вас на Кубе специально учат за барышнями ухаживать? – спросили как-то мы его в начале дня пока не запустили станки.

– Не специально, – смеялся Мануэль, – Это несложно. Почему вы не говорите женщинам приятное? Вам жалко слов?

Никто тогда не успел заметить, как Гриша, мрачно молчавший у соседнего станка, подлетел к кубинцу и ударил того по голове ключом для токарного патрона. Парень упал, а Гриша продолжал его со всей силы лупить по голове. Как-то мы Гришу оттянули. Он, с красным, как советское знамя, лицом рвался обратно, и мы с трудом его сдерживали. Кубинец не двигался. Из его разбитой головы медленно расползалась лужица крови и смешивалась с пятнами масла и неубранной стружкой. Глаза его смотрели в потолок, а губы его впервые не улыбались. Все поняли, что Мануэль умер. Викторович подошел к Грише и так ударил в лицо, что тот отключился.

Гришу посадили. А мы еще пару дней почти не разговаривали, даже в курилке. Но на третий день как-то в раздевалке обнаружили футболку, в которой Мануэль пришел в последний раз на завод. Это была та самая – желтая в белых полосках – в которой кубинца часто видели с Танечкой. Викторович отнес ее в наш красный уголок, где висели вымпелы за победы в соцсоревнованиях и повесил на свободный гвоздь. Мы стали снова смеяться и шутить на перекурах.

Танечка неделю не приходила на работу, а когда явилась, то стала холоднее и жестче, чем прежде. Но каждый из нас, встречаясь с начальницей ОТК, старался сказать ей что-то приятное, мы как будто соревновались в галантности. Несмотря на ее колкие глаза, кто-то даже дарил ей то шоколадку, то букетик цветов. Через полгода Танечка вышла замуж и уехала в другой город, а футболка кубинца еще долго висела в нашем цеху – пока не закрыли завод.

Нет комментариев

Оставить комментарий

-->

СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ

Вы можете отправить нам свои посты и статьи, если хотите стать нашими авторами

Sending

Введите данные:

или    

Forgot your details?

Create Account

X