Выбежав из бара, я оглядываюсь. Он не успел далеко уйти, вон, как раз за угол заворачивает. Я не сводил с него глаз весь вечер, как только он устроился на высоком стуле перед микрофоном и начал настраивать гитару. Жилистый такой, долговязый. Волосы короткие, рыжеватые. Поет с хрипотцой. Все пытался понять, кого же из артистов он мне напоминает, – впрочем, у нас в Ормане звезд отродясь не видали: на весь городишко одна сцена, да и та – в баре на окраине, куда местные фермеры приходят пропустить по рюмочке ракии. А потом я вспомнил, где видел его, и меня как кипятком обдало.
Нагоняю его, встаю, не давая пройти. Горло сжимает, вдыхаю с усилием. Это он. Точно же он?
– Я знаю, кто вы.
Мой голос далеко не так тверд, как мне бы хотелось. Но он не собирается убегать, лишь коротко улыбается и говорит:
– Я не Стинг. Просто похож.
Я мотаю головой и прячу руки в карманы куртки. В левом кармане лежит кольцо, и я наощупь нервно перекатываю его между пальцев. Это Сонино. На моем безымянном пальце надето такое же, на три размера больше.
– Вы убили Соню. Два дня назад. Я вас видел.
Он слегка наклоняет голову, когда смотрит на меня. В свете фонаря его глаза тоже кажутся рыжими. Спокойствие в них сменяется чем-то похожим на сочувствие.
– Мне очень жаль, – мягко говорит он. – Но боюсь, вы ошиблись. Я никого не убивал.
Помедлив пару секунд, он огибает меня и исчезает в темноте улицы.
Я не ошибся. Пусть он выдает себя за заезжего музыканта, я узнал его взгляд. Он так же смотрел и на Соню, тогда, два дня назад. Я прятался за дверью, стоял, окаменев. Он склонился, пальцы на ее шее, и смотрел задумчиво так, с интересом, словно на экспонат какой. А сегодня уже в баре песни поет. Вот же сволочь.
А я просто идиот. Мог бы закричать, отвлечь его, ударить, чем под руку попадется. Теперь-то уж что. Сони больше нет, а я так и не успел с ней поговорить.
Надо проследить за ним. Ночь безлунная, хоть глаз выколи, он не заметит. На углу Пятой его поджидает мужчина. Вроде и не старый, но полностью лысый, в костюме и дорогом пальто, будто на ужин с президентом собрался. Похоже, он нервничает: на часы поглядывает и по сторонам озирается.
Я ныряю в тень припаркованной машины и прислушиваюсь.
– Даже не знаю, как благодарить вас, Джорр, – говорит, очевидно, тот тип в пальто.
– Не волнуйтесь, – это уже знакомый мне голос, до отвращения спокойный. – Много времени я не займу. Как вы себя чувствуете?
– Выписали на той неделе. Мол, сделали все, на что способна медицина. Предлагали лечь в хоспис, но я отказался. Надеюсь, вы сможете избавить меня от страданий.
Я тихо хмыкаю от этой неожиданной высокопарности.
– Ведите, – велит Джорр.
За ними захлопывается дверь, а я судорожно размышляю. Что-то тут не сходится. Человек по имени Джорр – идейный убийца, адепт эвтаназии на дому? Или гениальный врач, берущийся даже за безнадежные случаи? Я вдруг вспомнил, как незадолго до нашей ссоры случайно подслушал Сонин телефонный разговор. Упомянула какое-то обследование. Матери сказала, а мне нет. И вскоре решила со мной расстаться, так ничего и не объяснив.
Через окно не слышно, зато отлично видно, как они беседуют в гостиной, а потом лысый, сняв пальто, ложится на диван. Когда Джорр садится рядом и кладет руки на чужое горло, я вытаскиваю телефон и набираю короткий номер. Никакой он не врач. И кем бы он ни был, людей убивать нельзя, даже по их собственной просьбе.
Когда Джорр появляется на крыльце, я стою у ступеней.
– Вы вызвали полицию?
Я киваю.
– Хорошо, – говорит он и неторопливо закуривает.
Я пялюсь на него уже без всякого стеснения. Почему он не пытается скрыться?
– Что проис…
Меня обрывает вой сирен. Оттеснив нас обоих, патрульный стучит в дверь. Его правая рука лежит на кобуре.
– Чем могу помочь, господа?
Лысый стоит в дверях, облокотившись о косяк, мертвецки бледный, но живой. Смотрит на меня, на Джорра – без тени узнавания, затем на патрульного. Приглашает нас зайти в дом.
Я делаю шаг назад. И еще один. Потом разворачиваюсь и быстро иду прочь.
Все тот же бар. Едва пробило два пополудни. Передо мной стоит одинокая рюмка, но я пока не притронулся к ней. Слышу, как скрипнул стул, – кто-то подсел за мой столик.
– Прошу прощения, – раздается тихий голос. – Кажется, вы вчера обронили.
Джорр кладет на стол Сонино кольцо. Я откидываюсь на спинку стула и машинально проверяю карман. Видимо, когда я доставал телефон…
– Вы знали, что я слежу за вами?
– Догадался.
Он не торопится уходить. Это дает мне время на раздумье.
– Кто вы?
– Вы же там были, – пожимает плечами Джорр. – Спросите себя, что именно вы видели.
Я зажмуриваюсь на несколько секунд.
– Тот тип в костюме. Он при смерти, верно? Привел вас в дом, чтобы вы избавили его от страданий. Я думал, он хочет, чтобы вы убили его до того, как это сделает болезнь, но он жив. Вы что, излечили его? Наложением рук или шаманским ритуалом?
– Я отнял у него смерть.
– И он больше не умрет?
– Когда-нибудь, безусловно, умрет. Но от рака не осталось и следа.
Я потираю пальцами брови.
– Чушь какая-то. Не бывает так.
Джорр указывает взглядом на кольцо, все еще лежащее на столе.
– Вы видели ее с тех пор?
– Не могу заставить себя снова подойти к дому. Полиция мне тогда сообщила, что не обнаружила… тело, – последнее слово далось мне с трудом. – Но я же видел, как вы… Или это значит, что она тоже?..
– Сходите к ней.
Когда я возвращаюсь в бар, он сидит на прежнем месте. Пару мгновений я всерьез раздумываю, не придушить ли его, незаметно подойдя сзади.
– Видите, я сказал вам правду, – произносит Джорр, лишь только я встаю напротив. – Я никого не убивал.
Мне кажется, сейчас я мог бы убить его одним взглядом. Шумно выдохнув, я говорю:
– Она прогнала меня. Черт возьми, она меня даже не узнала!
– Болезнь может развиваться месяцы или годы. Когда она покидает тело, память за этот период может пострадать. Есть определенный риск, но он оправдан.
Невозмутимость Джорра выводит меня из себя.
– Риск?! Моя невеста меня не помнит! Это, по-твоему, оправданный риск?
Я кидаю на стол Сонино кольцо. Звякнув, оно катится к краю, но Джорр быстро накрывает его ладонью. Бармен из-за стойки оглядывается на нас, и я чуть понижаю голос.
– Отнимаешь смерть, значит, – сквозь зубы говорю я, опершись о стол. – Вершишь судьбы людей, ангел ты гребаный! А об их близких ты не подумал?!
Джорр молчит и вертит Сонино кольцо в пальцах. Дождавшись, пока я сяду, он говорит:
– Я остался без матери, когда мне было двадцать. Она сильно болела.
– И что теперь?
– Это был мой первый раз. Я действовал интуитивно – ощутил, что могу вырвать болезнь из ее тела голыми руками. Тогда я еще не знал… Не знал, что так бывает. Думал, что спасу ее и все будет как прежде.
Я утираю лицо рукавом. Ярость схлынула, и меня начинает бить озноб.
– И как, спас?
Джорр кивает.
– Иногда я даже хожу взглянуть на нее издалека.
Он поднимает взгляд, и в нем я читаю все. Мужество. Раскаяние. Смирение. Радость от выздоровления родного человека. И боль, не утихшую спустя годы.
Я молчу, кажется, целую вечность. Наконец снимаю с пальца свое кольцо и кладу перед человеком, который так грубо вмешался в мою жизнь. Может быть, он согласится вмешаться еще раз. Ведь боль утраты – тоже своего рода болезнь. Иногда даже неизлечимая. И очень хорошо ему знакомая.
– Помоги мне, Джорр.
