Арина
В день похорон шел снег. Стоянку перед кладбищем замело, и машины, пыхтя, расталкивали сугробы, выстраиваясь рядами вдоль железной изгороди. Дальше провожающие шли пешком. Шептались в стороне люди в шинелях. Переминались, притопывая сапогами, подмерзшие солдаты с карабинами. Два мужика в черных бушлатах поспешили с лопатами вперед — расчищать путь.
Из автобуса подали гроб, накрытый триколором.
Арина смотрела на похоронную процессию сквозь пелену слез. Ее знобило. Кто-то поддерживал ее под руку, ноги постоянно подгибались, и хотелось присесть. В воздухе всплывали темные фигуры; слышались голоса, всхлипы — и все тонуло в монотонном басе священника. Батюшка раскачивал кадилом, гудел, точно трансформаторная будка. Арину тошнило от запаха ладана, от крепкого чая на голодный желудок и жуткой нелепости происходящего. Двое суток она не ела — не могла: боль стучала в затылок и невидимое сверло вгрызалось в висок. И не спасали таблетки.
«Прости, прости меня, папочка! Только я во всем виновата, только я…»
Она никогда не называла его папочкой, всегда — отец, но не сегодня. Горе разрывало ее изнутри, выжигало до пепла и закручивало пепел в спираль.
«Я хотела как лучше… только помочь… Почему так? Зачем ты?.. Чертова бабка!»
Арина не могла сосредоточиться, собраться, проанализировать, что произошло, и решить, как жить дальше, так быстро все случилось, так стремительно.
…Первого сентября стояла сухая и солнечная погода, благодатное бабье лето, когда в зелени деревья и трава еще не окрасилась в желтый. В то утро Арина впервые выдвинулась на работу. Не в институт, как последние два года, а в книжный магазин на ВДНХ. В новую реальность. Институт стал называться для нее вечерним.
«А хорошо, не заочным!» — фыркнула Арина возле автобусной остановки и только тут вспомнила про телефон. Вот куда без него? И времени в обрез… Бегом обратно! Вдоль палисадника, заросшего травой, мимо залитой солнцем скамейки, мимо перевернутой урны, в темный вонючий подъезд, по заплеванной лестнице к лифту… И только кнопку нажала, едва распахнулись двери — сзади старуха кашляет. Ну та, что из угловой квартиры. Та, что никогда не здоровается.
Вошли в тесную кабину, встали по углам, и Арина, конечно, буркнула из вежливости:
— Доброе утро.
Ноль эмоций. Да и ладно.
Они сталкивалась с соседкой пару раз в начале лета, когда у Арины в квартире ремонт шел. Бабка заходила в лифт, утыкалась глазами в пол, разглядывала засохшие плевки, словно картины, и молчала. Из-под темного платка торчал нос, подбородок с родинкой, из которой волос вился. Противная! И запашок исходил от соседки такой, точно та недавно грядку копала: земляной духан, сыроватый, с нотами прелой травы. Так из погреба несло, когда маленькую Арину дед брал туда за картошкой. Сделаешь два шага по ступеням вниз — обдаст лицо сыростью, и душа в пятки, и дальше спускаться не хочется…
И тут вновь у Арины в голове всплыл вопрос: откуда возвращается бабка в такую рань? Вариантов возникала масса, правильного не угадать, и даже пытаться не стоит.
Неохота было со старой каргой в лифте торчать, но и на двенадцатый этаж пешком переться мало удовольствия. Арина с рождения не переваривала физических нагрузок. Мать говорила, она и в младенчестве спала сутками напролет, как хомяк. Поест — и спать, ноль движений. Так и пошло по жизни: не любит Арина ни лыжи, ни коньки, ни атлетику и в школе всегда уроков физры избегала. Вот и пришлось ей терпеть бабку, отворачиваться в сторону и дышать через раз.
Пока лифт ползет, как черепаха, много чего переделать можно. О погоде поговорить, например, о здоровье справиться, но со старухой болтать желания не возникало. Лучшим занятием в таких ситуациях Арина считала анализ личности в качестве тренировки. Хотя эту бабку Арина уже в первую встречу разложила по полочкам. Определила ее психопортрет по двум методикам: классической, понятной и скучной, — характер по чертам лицам, род занятий и возможные привычки, — и по методу типажей профессора Комаровой, завкафедрой института, где Арина училась.
Софью Абрамовну она обожала, лекции ее разбирала по предложениям, ничего не пропало даром. Особенно плотно засели в памяти интерпретации типажей женщин, мужчин да бабок вот. Профессорша про психотипы забавно рассказывала, с юмором, переплетая психологическую линию с житейской.
Вот сейчас, например, некоторые типажи из списка профессорши Арина сразу отмахнула: классическую Бабку, Старую фитнес-леди, Железную леди, Бабку-тролля, Коммунистку и Бабку скамеечную. Ничего общего с соседкой не нашлось. А вот образ Бабки — вещи в себе — подходил. Даже по описанию схоже выглядела. Чуть сгорбленная, космы сединой насквозь пробиты, платок с узлом под подбородком, кофта коричневая с цветами. И взгляд мутный из-под густых бровей. Палка опять же — деревянная, с лакированной ручкой. Руки узловатые со вспухшими венами.
С виду вроде безобидная бабка, а жутковато. Что у нее на уме, непонятно.
Лифт, дрожа, медленно полз вверх.
Странные у старухи руки. На запястьях и выше кожа, словно обожженная, в мелких красных пузырьках, которые нитями разбегаются, будто паук в районе локтя притаился. Арина вздохнула нервно: она жутко пауков боялась, а еще змей и мышей всяких. Даже если в интернете изображения их видела, сразу страницу пролистывала: противно.
Арина перевела взгляд на бабкины пальцы. Кожа на них в черную точку, будто молью изъедена, а вот ногти, что удивительно, полированные, филигранно обработаны и под черным лаком. Мысль еще мелькнула: хороший у бабки мастер, кстати. А цвет лака — как у Лизки, Арининой сестры.
Сколько бабке лет — чуть за восемьдесят или под девяносто, — на вид было не угадать. Волосы седые, нечесаные. Чем занималась по жизни? Физическим трудом, судя по рукам. Явно не интеллектуалка. В советские времена переехала, небось, в город из села, где в коровнике вилами сено перебрасывала или в поле орудовала лопатой. Следить за собой тогда не привыкла, а сейчас-то и подавно сил нет — возраст, что тут скажешь. Вот и ходит в одном и том же, пованивает. Чем сейчас занимается? Может, от безделья поклоны бьет в церкви, все они, бабки, набожны. Или по поликлиникам шастает. Туда как ни зайдешь — сидят такие вот вдоль стеночки, последние сплетни обсасывают…
Бабка подтянула губы в усмешке, будто услышала, и Арина заволновалась. Не нравилась ей соседка: жутким от нее веяло, нездоровым.
«Пешком бы надо на двенадцатый этаж, жир растрясать, — подумала Арина. — А то застряну в душной кабине, да и задохнусь в этой вони бабкиной». Правильнее было бы сказать «не дай бог, застряну», но Арина словечки типа «бог», «господи» и прочие подобные старательно игнорировала. Это мать их часто изрекала по делу и без, а Арина терпеть не могла. Нет ни Бога, ни дьявола, ни ада, ни рая! Придумки, мифы да легенды. Тут она полностью поддерживала позицию отца, убежденного атеиста.
Лифт скрипел тросами, ехал еле-еле, словно засыпал. Арину ситуация напрягала, и она пристукивала носком туфли по полу, чтобы сбросить раздражение. Куча дел запланирована. Первый день на работе. Ответ из клиники Маршака должен прийти — по трудоустройству, ведь не дело студентке психфака в книжном отираться.
И вдруг — раз! — мысли как обрезало, точно на паузу сознание поставили. Арину пробил легкий озноб, словно не сентябрь во дворе теплом разлился, а ноябрьская поземка снежинки гоняла. Старуха ладонь сухую, с птичьей лапкой схожую, подняла, будто к вниманию призывая, и забубнила.
Голос вкрадчивый, мягкий на удивление:
— Три души квартира ваша забрала. Семейка занятная там проживала. В аристократов играли: носы кверху, щеки раздуты, знать никого не знаем. Зойка, хозяйка, певичкой была, известная особа в городе. Первый муж архитектором служил, с народом на «ты», с властью за руку. Деньги, «Волга», дача за городом… Красивый, помнится, был. Губастый, худой, точно трость, и на аккордеоне играл. Нравился мне сильно, почти влюбилась. Но подлец! И ушел рано, сорока не стукнуло. С ним и кончилась благодать. Последние годы Зойка в винном отделе водку отпускала страждущим. Да и сама увлекалась напитком-то… Как умудрилась певичка вниз скатиться? Известно — алкоголь. Я до переезда сюда с Зойкиной матерью крепко дружила. В поселке Фабричном жили тогда, неподалеку отсюда. Бабку ее стервозную застала. Бабка слаба была на передок, про то вся округа знала. Так вот, Зойка в нее пошла…
Соседка растянула уголки губ, вздохнула и продолжила, отщипывая воспоминания по кусочку:
— После архитектора в Зойкиной квартире разные мужики появлялись. Да все исчезали. Серые, невзрачные, мимолетные. Последний сожитель, Васька Гондон, на заводе слесарил. Вор — клейма ставить негде! Но веселый. Презервативы таскал, что на фабрике делали, и, как шарики, детям надувал ради смеха. За то и кличку получил.
Лифт проехал пятый этаж, а может, и седьмой, скрипнул тросами, всхлипнул металлом, моргнул кнопкой. Из угла до тошноты воняло ссаньем, но Арина уже не чувствовала — заслушалась. Увлекательно бабка рассказывала, прямо как Софья Абрамовна на лекциях.
— Троих Зойка выносила, от разных отцов. Пока певичкой трудилась — жизнь до краев плескалась: концерты, выступления, цветы да овации, поклонники под окном толпами. А потом — только водка булькала. Тут не до детей. Уличными росли. Шпана, одно слово. Улица разве научит хорошему…
Арине казалось, что время застыло. Старуха все говорила и говорила, а лифт все ехал и ехал.
— Двое сейчас в живых остались, и те пьянь пьянью. А ведь любознательными росли, ироды! Все сады и домишки в округе подчистили. Старшие в тюрьме сидели, а младший в колонии столовался, возвращения их поджидая.
Тут бабка подняла руку, постучала полированным ногтем о стенку лифта.
— Всех, засранцев, помню! Все получат, что причитается!
С таким металлом в голосе она это «помню» отчеканила, что Арине спину холодом окатило. Кому причитается и что конкретно?
Старуха платок поправила и заговорила снова, не глядя на собеседницу:
— Когда птенцы Зойкины вернулись, закрутилось представление с новой силой. Цирк ежедневный: пляски, песни, кулачные бои и милиция на выходе. И так, пока Зойка в ванной не повесилась. Аккурат в день рожденья, на бельевом шнуре. Лицом, говорят, почернела, под ногтями кровь — плитку, умирая, царапала… Слух был, клялась в тот день завязать с водкой. Так ведь выполнила обещание…
Кабина встала. Арина решила — двенадцатый — и аккуратно локтем кнопку «стоп» поджала, уж очень хотелось дослушать историю.
Старуха не заметила, сплевывала слова, точно семечки:
— Присмирели циркачи ненадолго — видать, сил набирались. И давай куролесить по новой! Васька Гондон в петлю нырнул через месяц, на ноябрьские. На лоджии. Все на демонстрацию шагнули, а он — на тот свет. Меня как понятую пригласили. Захожу — братья по комнатам мешками валяются в умат пьяные, а Васька — в петле. Седой, точно старик, язык синющий вывернул, и лужа под ногами кровавая, обоссался кровью. Да, вот такие подробности помню. Будто вчера было. Так едва узнала Ваську-то. И только его на погост отнесли — следом через неделю Алешка сволочной…
Дослушать не получилось. Старуха замолчала и аккуратно так, без стонов и восклицаний, сползла на пол. Задницей прямо в угол, облюбованный местной алкашней для отправления нужды. Руки раскинула, палка в сторону, глаза в потолок.
У Арины мгновенно ладони вспотели. Что делать-то?! Скорая? Валидол? Искусственное дыхание?
— Бабушка, аллё! Что с вами?
Не хотелось ей старуху трогать. На иссохших руках ни единой венки не проступало, а сыпь на запястье яркой стала, точно бузина спелая. Может, уже и пульса нет… Арина вдохнула поглубже, сморщилась. Уф, надо ж бабке помочь — одинокий человек, пожилой! Зажмурилась, взяла двумя пальцами старухино запястье — пульс проверить…
Бабка тут глаза открыла и хвать Арину за локоть! Крепко вцепилась, кожу словно крапивой прижгло, и шепчет:
— Рос Алешка поганцем, так и сдох сволочью! Но и я свое отдала… Помочь бы деточке, а? Ты ведь можешь! Вижу тебя насквозь, знаю, что справишься…
Арина едва сама на попу не села, подмышки сразу промокли. И тут ей как стрельнет болью в затылок, будто лопатой огрели! Она бабку отпустила, схватилась за голову, кнопки лифта в глазах поплыли. Подумалось: вспотела вот как мышь, придется майку менять, только стирала, менять майку, менять, меня, ме…
Двери лифта дергались — открывались и закрывались, точно заведенные. Арина глаза распахнула. Сидит в лифте, ноги меж створок застряли, зеленая туфля как будто в паутине испачкалась. Забавно… Почему она на полу? И где бабка? Может, очнулась и вышла? Ни «спасибо» тебе, ни «до свиданья»…
Арина поднялась. В голове шумело. Поташнивало, как с каруселей сошла.
«Вот черт, времени-то прошло сколько! Опаздываю!»
Пока заскочила за телефоном, лифт «угнали». Арина поскакала было вниз, прыгая через ступеньки, словно ребенок, но закружилась голова, закололо в виске — и она перешла на шаг, держась за пластиковые перила.
Переполненный автобус, толпа в электричке, опять автобус… И, естественно, в свой первый рабочий день она опоздала. Историю со старухой занесла на ближнюю полку памяти, чтобы позже, вечером, вспомнить и проанализировать чуть подробнее.
Семейное
Они купили эту трешку в начале мая. Кирпично-красный дом сползал от продуктового магазина к лесополосе на окраине Долгопрудного. Когда впервые пришли на осмотр, Арину поразил застоявшийся запах мочи в коридоре, обшарпанные стены и желто-коричневый прокуренный потолок кухни. Плитка в ванной вспучилась и угрожающе висела.
Отец — важный, в кителе, чтобы продавцы понимали, с кем дело имеют, — вразвалку походил по комнатам, заглянул в каждый угол. Поковырял плитку в ванной, бочком протиснулся на балкон, постоял, приобняв довольную мать.
— Дворец, а не квартира! — подвел он итог и запустил струйку дыма в безграничное небо. — Всем по комнате — это ж мечта! Вычистим до донышка, тут канители всего на пару месяцев. Сказка будет, а не квартирка, за такие-то деньги!
Сделку провели быстро.
На время ремонта сняли крошечную конуру в пятиэтажке напротив, и все лето после сессии Арина проторчала на двенадцатом этаже. Попутно выяснилось, что денег в обрез и ремонт придется делать самим. Ради мебели и прочего влезли в кредиты, но это для их семьи было делом привычным.
Тогда-то отец и заявил, что дневной факультет Арины семья не потянет. Мол, на вечернем дешевле, да и на работу неплохо бы устроиться.
Лизка, сестра, ухмыльнулась злорадно:
— На бюджет надо было поступать! Стараться!
Арина не обиделась. Ну вот так сложилось с вузом. Лизке хорошо рассуждать: еще два года можно не париться, на гитаре бренчать. Документы уже в новой школе. Взгрустнулось — два года студенческой жизни на ветер. Только с девчонками сдружилась, настроилась на одну волну: музеи, театры, лекции. И вот все с ног на голову: новый коллектив, иной распорядок.
Но, рассудила тогда Арина, просто такова ситуация. Не лучший поворот, но и не худший. На работу выйти — да не вопрос! Москва под боком, пристроюсь куда-нибудь. Учиться вечерами не сахар, но терпимо. Образование — главная на сегодня задача.
В файле Word она расписала жизнь до мельчайших подробностей. Цели, планы, сроки выполнения растянулись в строчках и столбиках на двадцать лет вперед. Представляла себе, как окончит магистратуру, как получит диплом под аплодисменты и восхищенные взгляды однокурсников. И вот собеседование в представительстве крупной французской компании. Аринина речь звучит уверенно и мягко (подпункт шесть в графе «Обучение» — «Языки»). Ее принимают. Наконец долгожданный переезд во Францию, сопли и слезы родных. И она скажет в аэропорту матери, как глубоко запали ей в душу давнишние слова той о Париже как о пространстве любви, вселенской моды и изумительной кухни, а в совокупности — о месте, в котором хочется творить…
Что творила в Париже маман, для всех осталось за скобками. Полет во Францию случился в ее жизни только раз, но с задержкой там на три года. Когда Арина расспрашивала, мать неохотно выковыривала из памяти картинки заездов на ипподроме Отей, рассказывала о лошадях, перечисляла их клички, имена жокеев, описывала прогулки по Булонскому лесу и чаепитие в замке Багатель, но всегда путала названия улиц и достопримечательностей. И никогда не говорила, почему вернулась.
Арина научилась визуализировать цели, рисовать их красочно, добавляя штрихи и детали. Вот она глава HR-службы. Большой кабинет с видом на тихий парк в районе Четвертого округа, и она, в элегантном бордовом костюме («Похудеть на пятнадцать кило» — пункт номер четыре), задумчиво смотрит в окно и передает по телефону приветы отцу, матери… Ну и, возможно, Лизке.
Ах, Париж, Paris…
Арина не выезжала дальше деревни деда, но, кажется, знала о Париже почти все. Шумные бульвары с раскидистыми платанами, уютные кафе на набережной Аустерлиц и знаковые места типа ночного клуба Nuba, вдоль которого неизменно выстраивалась по вечерам очередь на вход и который Арина наметила посетить непременно. Она излазила вдоль и поперек Лувр, поднималась на смотровую площадку Эйфелевой башни и млела от вида убегающих за горизонт улиц. Наслаждалась певучестью речи парижан во время неторопливых виртуальных экскурсий и, казалось, чувствовала аромат кофе, свежих круассанов и запах тины с берега Сены.
Среди намеченных целей и событий не наблюдалось семьи, зато в фантазиях присутствовал простоватый француз, чем-то похожий на Жана Рено в молодости.
Она дважды прочитала книгу Ронды Берн «Секрет» о фиксации целей. Там как раз рекомендовалось визуализировать свои желания с полными характеристиками и яркими деталями, и Арина удивилась, насколько это совпадало с ее стилем мышления. После прочтения она прописала двухкомнатную квартиру в стеклянной башне Тринадцатого округа, на пятнадцатом этаже, непременно с видом на парк, и «Ситроен C3», обязательно красного цвета. Обозначила также время начала карьеры, и по всему выходило, что к тридцати пяти все должно реализоваться.
Ну а пока в голове вертелась упрощенная модель глобального плана, где первый этап — стать дипломированным психологом — виделся ей совершенно четко. Ее многое увлекало в психологии: область чувств, страхи, измененные состояния сознания… Она интересовалась коррекцией и восстановлением психики. Шагом вторым было устроиться в клинику Маршака для получения опыта лечения зависимых состояний. Арина считала своим долгом до своего грядущего отъезда помочь отцу завязать с алкоголем, матери — разобраться с рекуррентной депрессией. Ну и, возможно, Лизе — определиться в жизненном пространстве.
Все лето в квартире кипела работа. Арина с Лизой обдирали со стен почерневшие газеты, мешали раствор, раскладывали плитку и раскатывали обои. Отец, мастер на все руки, корчевал загаженный паркет, клеил, шпаклевал и красил. Мать, в комбинезоне не по размеру, таскала мусор, ровняла стены, точно заправский штукатур. Через неделю, не выдержав запарки, отец привел раскосого парня лет тридцати. Звали его Курбан, но Арина окрестила его «криворуким тунгусом», посчитала приспособленцем и лентяем и отнесла к конформному типу личности, со всеми вытекающими. Она жаловалась, что руки у «тунгуса» растут из неправильного места. Отец посмеивался, но вскоре и сам перестал доверять помощнику сложную работу.
Ремонт получался не ахти: и плитка в ванной легла криво, и бежевые обои в спальне треснули на углах, и отвалилась штукатурка на кухне. Позже в коридоре сгорела проводка. «Криворукий тунгус» только пожимал плечами, и глава семейства, не выдержав, выгнал его от греха подальше.
Отец уставал, частенько прикладывался к фляге, которую прятал в глубинах спецовки, после чего выходил на балкон и курил, блаженно улыбаясь. Мать злилась, одергивала его, он в ответ заводился — и семейство накрывал шторм упреков и разногласий. Когда обстановка накалялась до крайности, Арина, угадав по тону и репликам родителей, что взрыв неминуем, спешила на поле брани. Как рефери, разводила спорящих по углам, напоминала им эпизоды барачного «счастья», призывала к миру, а главное — взывала к разуму. И споры стихали, родители разбредались по комнатам шпаклевать, клеить, красить.
Барак, где прошло Аринино осознанное детство, запомнился ей двухэтажным бревенчатым домом дореволюционной постройки. Как-то, разыскивая потерянную монетку, она разглядела в щели выдавленную на бревне дату. Год тысяча девятьсот пятнадцатый привел в изумление: неужели с тех времен стоит?! В бараке было четыре квартиры. Их семья жила на первом этаже и наслаждалась полным набором тамошних чудес, в числе которых были влажность в любое время года, непрекращающиеся сквозняки, очереди в туалет, отсутствие горячей воды и дымный запах дровяной печи. В первую зиму Арина хорошо запомнила, из щелей в полу дуло так, что не помогали и валенки. Арина делала уроки на кровати, а Лиза рядышком не переставая хлюпала носом. Когда сестру увезли на скорой с температурой под сорок, отец притащил листы влажной фанеры, пару рулонов линолеума и за день застелил полы.
На новогодние праздники подоспели морозы, и каждую ночь промерзал угол условной кухни, а к обеду следующего дня в нем стояла маленькая лужица. Двухъярусную кровать девочек сдвинули в центр и печку топили непрерывно.
А еще приходили крысы. Бились по ночам о помойное ведро. Арина с Лизой просыпались, жались в страхе друг к другу, а отец кидал на звук здоровенный сапог и, судя по обиженному писку, иногда попадал.
Рядом жили удивительные соседи. Мать любовно называла их «беззаботные твари». Их загулы возвещали начало выходных. После двенадцати ночи, когда разноголосое пение за стеной перерастало в невнятный рев, отец накидывал китель, брал фуражку и уходил «делать замечание». Возвращался всегда под утро. Втискивал огромное тело в маленький коридорчик, делал шаг вперед, чтобы дверь закрылась, и аккуратно сползал по стене на пол. Отсыпался до обеда, напуская облако перегара, которое растекалось по комнате, подхваченное сквозняком…
Так что новая квартира, несмотря на все сложности ремонта, представлялась Арине счастьем без конца и края, неким подарком судьбы, тем более что и до универа отсюда добираться всего час, не то что раньше.
Спустя неделю после ремонта выяснилось, что как-то внезапно помер «тунгус» Курбан. Говорили, проблемы с печенью. В довершение всего на кухне вздулся пузырем линолеум и покрылась плесенью вагонка на застекленном балконе.
К концу лета все же заехали. Теплыми вечерами Арина выскакивала на лоджию, втягивала удивительно свежий воздух и восторгалась. Всматривалась в маленьких людей и машинки возле подъезда. Любовалась зарослями ельника далеко внизу и заходящим солнцем на горизонте. Было высоко и удивительно интересно.
Кладбище она не заметила, это Лизка рассказала, когда пришла на осмотр сестриной комнаты. Тыкала вдаль ладонью — туда, где блестели среди зелени деревьев крыши ангаров:
— Вон гляди, справа, сразу за дорогой! Старое, говорят, там уже не хоронят…
Арина не видела. А Лизка даже пыталась поспорить насчет призраков, которые типа на том кладбище водятся.
— Я те говорю! Сколько раз мы с челами слышали то шорох, то тени, то кашлянет кто-то. Обернешься — а нет никого.
Арина тогда решила, шутит Лизка.
— Что делать школьнице на кладбище, а, Лиз?
Сестренка, ростом уже почти с Арину, мотнула черной гривой, достала пачку Vogue. Не торопясь закурила, рассматривая связку браслетов с черепами на собственном запястье. Помолчала.
— Сама давно взрослой стала? — ответила недовольно вопросом. — Систер, зуб даю, есть там призраки! Ты вообще знаешь, сколько историй ходит про это кладбище, сколько случаев мистических зафиксировано? Это местечко наполнено силой, причем недоброй, скажу тебе. Смотри, увидит призрак твой объемный образ на лоджии, залезет в окно — ему лифт не нужен, — схватит за ляжку… Ну хоть призраку отдашься.
Арину передернуло.
— Глупая ты, Лиз!
Потом она быстро перебрала в памяти профессиональные термины, подыскала сестрице достойный ответ:
— У тебя явная аффектация, Лиз. Это, чтобы ты была в курсе, проявление чувства или настроения в преувеличенной форме. Поэтому иди со своими призраками знаешь куда?
— Догадываюсь. Ничего нового в твоем словаре, Майонез. Повторяешься, — парировала Лиза, отщелкнув сигарету. — Аффектация в прошлый раз была, я запомнила. Смени пластинку и сама иди в задницу. А призрака посылай ко мне, разберусь.
И залилась нездоровым смехом.
Майонез. Кличка детских лет резанула Арине слух. Никто ее сейчас так не звал. Никто, кроме Лизы. И случалось это всегда в моменты бурного саркастического возбуждения сестрицы. Арина чувствовала такие состояния и внешне притворялась равнодушной, но в душе расстраивалась.
Лизу, согласно своим наблюдениям, Арина давно отнесла к экстравертам с интуитивным мышлением. Сестрица и чувствует сильно, и увлекается легко, особенно тем, что содействует ее прославлению либо унижению противника, не признающего ее достоинств и преимуществ.
После переезда честолюбивой Лизе вскружило голову новое увлечение. Сначала, Арина заметила, сестренка внесла изменения в стиль одежды. В ней стал господствовать черный цвет. Исчезли куда-то повседневные джинсы, футболки, и появились короткие платья в обтяжку с поясами и шнуровкой в серебре, майки из мелкой сетки, перетянутые на груди ремнями и пряжками в виде летучих мышей. Сестрица прикупила странные сапоги до колен, с застежками в виде костей. Ее шею украсил кожаный ремень с черным сердечком, опускавшимся в ложбинку на груди. На каждой руке болталось штук по пять браслетов разных размеров и форм, все либо черные, либо серебряные.
И все бы ничего, но вслед за одеждой трансформировалась и внешность. Из симпатичной девчушки с русыми локонами до плеч, с гитарой за спиной и нотным учебником в руках Лиза превратилась в мисс вамп. Покрасила волосы в цвет воронова крыла, отрастила длиннющие ногти и залила их черным лаком. Под нижней губой у нее теперь болтался серебряный шарик, такие же блестели в наручных браслетах. Изогнутые, подведенные темным брови, мрачные тени под глазами и губы в черной же помаде делали лицо Лизы жестким.
Родители словно ничего не замечали, и Арину это раздражало. Как можно не видеть столь явное? Как-то вечером Лиза выскочила на кухню бренча браслетами и в майке без рукавов. На голых плечах распластались тату в виде мрачных пауков, в предплечье словно врос жуткий крест в готическом стиле. От левой ноздри Лизы до хвоста зачесанных вверх волос, напоминавшего веник, вымоченный в чернилах, свисала серебряная цепочка. Мать тогда перепугалась по-настоящему. Лизку отчитали, цепь потребовали снять, дабы не шокировать окружающих, и в наказание лишили воскресных денег. Правда, тату, как выяснилось, были переводные, но Лизка с ухмылкой пообещала набить настоящие, поинтереснее.
Под стать одежде изменился стиль поведения и даже характер, и огрызнуться в ответ матери, чтобы та «не лезла не в свое дело», стало повседневным явлением. Отец поговорил было на повышенных тонах, но это привело к исчезновению Лизы практически на пару суток. В итоге родители забили на младшую дочь окончательно: хватало и других забот. Передали на воспитание школе и частично — улице. Арина была не согласна с таким подходом, для себя списала поведенческие изменения сестры на пятый, подростковый, кризис. Даже книгу специально полистала и нашла этот переломный момент — кризис спутанности ролей по Эриксону, поиски идентификации, то есть усвоение человеком образцов поведения значимых для него людей. Оставалось только выяснить, кто эти люди, столь значимые для Лизы.
Не откладывая в долгий ящик, Арина порылась в интернете — и вот, пожалуйста! Молодежные субкультуры. Эмо. Прочла внимательно подробности: необычность причесок, макияж, яркие детали, должны присутствовать штрихи эмоциональности. Но у Лизки — сплошная чернота, со всплесками серебра и негатива. Нет, не подходит.
«Готы», — предположил поисковик.
Это сообщество выглядело сложнее, хотя и совпадало с предыдущим по многим признакам. Макияж в темных тонах, в одежде черный и кислотные оттенки. Арина вспомнила нелепый неоновый бантик сестрицы. Серебряные элементы — и в памяти всплыли застежки на Лизиных нарядах. Платья короткие или, наоборот, пышные, в викторианском стиле, майки «рыболовная сетка». Черные ирокезы и выбритые головы, волосы неестественных цветов, гетры, шипастые напульсники, очки типа сварочных, шокирующий пирсинг и еще много разного неординарного. Больше всего Арину напрягло «культивирование и эстетизация смерти» в этой субкультуре. Со значением термина предстояло еще разобраться.
Бороться с Лизой всегда было задачей неисполнимой: уж если сестрице чего в голову надуло — не исправить, пока само не пройдет. Правда, и выветривалось все достаточно быстро.
Во втором классе Лизу не взяли в школьную команду эстафеты бегать: мол, ростом не вышла. Два года каждый день Лиза ходила в секцию спортивной гимнастики. Сопя, сидела в шпагате между кроватью и столом, на проходе, мешая передвигаться по и без того тесной комнатушке. Гимнастика закончилась в палате местной больницы, куда неугомонную Лизу поместили с разрывом подколенного сухожилия.
В пятом классе подружка Лизы нарисовала картину. Ничего особенного, Арина ее видела: море, лодки, домик. И цвета тусклые. Но картина получила первое место на школьной выставке, а ее автор — любовь поселковых мальчишек. На следующий день Лиза заявила, что отныне будет учиться на художницу, а когда станет знаменитой, уедет жить в Париж, как мама когда-то. Запросила мольберт, кисти и прочие причиндалы. Матери эта затея понравилась, и она восемь месяцев исправно оплачивала курсы в местной студии изобразительных искусств. Накупила книг по теме, возила юное дарование на выставки в Москву…
Эпопея разом оборвалась, когда сестры попали с матерью на концерт известной рок-группы.
Мать тогда как раз устроилась на работу в ЛДПР, моталась каждый день в Москву и умудрилась отхватить билеты в первый ряд. Арине концерт не понравился: гулко, резко, не в ее вкусе, она предпочитала хорошую попсу. Лиза же выглядела ошарашенной, молчала всю дорогу и уже перед домом спросила, есть ли у нее слух.
Так в доме появилась гитара.
Мольберт отдали родственнице, книги снесли в студию. Лизе купили медиаторы и эспандер для тренировки пальцев. Слыша резкие звуки терзаемых струн и визгливый голосок сестрицы, Арина округляла глаза и затыкала уши.
Спустя полгода, перед майскими праздниками, возвращаясь вечером с подготовительных курсов, Арина издалека углядела Лизу в окружении местных подростков. Сестрица, взобравшись на скамью, тянула на удивление сильным голосом знакомую песню. Голос точно попадал в нужные ноты. Молодежь притопывала и подпевала. В груди у Арины плеснуло едким, будто изжога.
Тем же вечером, перемывая посуду, она, словно невзначай, спросила у матери:
— Как думаешь, ма, роман с гитарой у Лизки надолго? Ставлю на год от силы. А ты?
Мать не улыбнулась, ответила жестко:
— Ставки на своих делать — последнее дело, Арин. Это же кровь родная. Научись за других радоваться.
«Вот и веселитесь теперь, — злорадно подумала Арина, вспоминая те слова матери. — Готы у нее, радуйтесь, скоро черепа домой приносить будет! Но есть другой вопрос: должна ли я, как начинающий психолог, показывать пути развития не обремененной мозгами школьнице? Может, оставить все на совести учителей и безразличной матери и просто наблюдать, куда приведет Лизку дорожка готская, скотская? Прям кино намечается…»
Лиза
Лиза потеряла губную помаду. Перерыла письменный стол, заваленный книгами, нотами, дисками и прочей дребеденью. Как сквозь землю. И куда подевалась?
Она поправила челку, убрала зеркало. Скука смертная! Пойти в парк к своим? Но время-то к ночи… Лиза чертыхнулась, вышла на балкон и закурила сигарету. Стемнело, город зажег фонари. Тявкали вдали собаки, подуло холодным, до костей пронизывающим ветром. Она поежилась и закрыла окна. «Никуда не пойду». Настроение сегодня было, как раскуренная сигарета, уже на исходе.
Лиза присела за комп и вспомнила Бальбо. Чувак обещал подогнать знаковые флаввы на тему индастриал. Он, конечно, стремный, этот Бальбо, — со своими тараканами. Но взгляды на мистическое у них совпадают. А еще он стильный. Ну и вообще клевый.
На душе потеплело.
Ей вспомнился июльский вечер, когда солнце заливало золотом окна и странный молодой человек в черной жилетке услужливо придержал дверь подъезда. Тени под глазами, черные вздернутые брови, на шее серебристая цепь с черепом, крохотный крест, будто приклеенный к бритому виску, пентаграмма в ноздре, моток браслетов на запястье и на голове ирокез под гелем.
Загадочный мачо выглядел впечатляюще. Лизе он понравился. Представился соседом с седьмого этажа. Имя еще назвал экзотическое — Бальбо. Она подумала тогда — сценический псевдоним. Артист или учится. Говорливый, конечно, язык без костей. Арина, скорее всего, назвала бы его Балаболом — в поток его изречений и слова не вставишь. Зато Лиза услышала массу комментов: про таксиста с первого этажа, торговавшего травкой и взятого с поличным пару дней назад, про какого-то Васю, нырнувшего с пятого этажа на первый башкой вниз по причине поедания «волшебных» поганок из местного леса. А заодно — про феерический сейшен некоего сообщества в субботу, на который тут же получила приглашение. И согласилась не думая. Чел ей понравился, место в сердце было вакантно.
Лиза улыбнулась.
К тому времени она прониклась музыкой хеви-метал. Пропиталась ею, как сухая земля дождем, глубоко и обильно. Особенно запала на творчество Оззи Осборна и его Black Sabbath. Работала над аранжировками каждый день, пока пальцы не переставали слушаться. Каждое словечко за Оззи повторяла, чтобы звучало как у него. Выучила наизусть все основные тексты и легко могла воспроизвести композицию Iron Man, например, ну и еще с десяток подобных.
И показала себя в действии — выступила в сквере на Остоженке, на шумной встрече неординарной молодежи. Девчонок в черных ажурных платьях, кожаных жилетках с серебряными пуговицами, с лицами, усыпанными пирсингом, словно новогодние елки игрушками, с прорисованными бровями. Ребят с ядовито-зелеными и черными ирокезами, с обритыми наполовину головами и с причудливыми татухами по всему телу.
Бальбо ее привез, спасибо ему. Она тогда поднялась на самодельный помост из лавок, вскинула руку в приветствии, как делал ее кумир, и ударила медиатором по струнам. Готы, а именно так представил ей свою молодежную тусовку Бальбо, сначала приняли исполнительницу настороженно, но, слушая шедевр Оззи, через минуту восторженно поддержали: «Ту-ту… ту-ту-ту!» И Лизу проняло до мурашек. Впервые она почувствовала себя в той самой среде, которой ей всю жизнь не хватало. Среди лиц в причудливо-черном макияже ей стало радостно и необыкновенно легко.
Бальбо немало удивился ее певческому таланту. После выступления окружил трепетным вниманием, явно возлагая на нее какие-то свои, далеко идущие планы.
Лиза с удовольствием освоила музыку Челси Вулф, так любимую сообществом, и даже собиралась выступить в мае на викторианском пикнике неоготов в Новом Осколе.
В Долгопрудном сплоченное сообщество тусовалось в парке на улице академика Лаврентьева. Пили пиво, поглядывая, нет ли поблизости ментов, вели вялые разговоры о моде, о последних поступлениях шмотья, о музыке, дискутировали о прошедших фестивалях за бугром, где никто никогда не бывал, и слушали Вульф в исполнении Лизы. К ночи самые отчаянные пускались на прогулки по окрестным кладбищам: огромному Южному и малому Северному, что на Лихачевке.
Лиза втюхалась в братство по полной, и готы платили ей вниманием. Дочки-сыночки местной элиты, богатых и влиятельных людей города, слушали Лизу, цокали языками, подпевали, одобрительно кивали и даже хлопали в ладоши. О большем она и мечтать не смела. Они боготворили ее гитару, ее руки, ее голос. Она — любила их музыку.
«Именно тогда я получила настоящее внимание, — Лиза сладко потянулась, — а не едкие замечания от недоделанного психолога, бегающего по улице с косичкой, в ее-то возрасте! Вот подразберусь с мистической составляющей посвящения — и получу нечто большее, чем просто внимание».
Лиза прикрыла глаза. Она имела право рассуждать о мистическом серьезно.
В конце сентября, в день лунного затмения, на старом кладбище, раскинутом за лесополосой, ее «официально» приняли в круг и торжественно нарекли Мораной. Бальбо, идейный вдохновитель братства готов Долгопы, лично провел обряд посвящения. Все произошло на могиле, как сказал Бальбо, «сильной женщины».
Они пробрались на кладбище поздно ночью. Было свежо, но не холодно. Уже погасло окно деревянной сторожки, смолкли собаки, не доносился рев машин с магистрали. Едва видимая луна в какой-то момент исчезла полностью. Ни ветерка, только тишина и запах прелой травы, земли со свежих могил да ночной сырости.
Вдоль низкой оградки выстроилось человек десять. Сопели от возбуждения, зажгли свечи, прикрывая огонь руками. Бальбо настроился провести обряд серьезно. Правила знал только он. Пентаграммы, свечи, ножи — и жертва. Кота в тугом холщовом мешке притащил чел с обритым наголо черепом. Животное извивалось, и чел периодически тыкал в плотную ткань кулаком.
Убедить Бальбо провести церемонию без крови у Лизы не получилось. Он был непреклонен: процесс посвящения делится на два этапа и на втором положено залить кровью пентаграмму. Тогда она попросила хотя бы не доставать кота из мешка, и здесь Бальбо уступил.
Пентаграмму разместили справа от края могильной плиты, и Лиза замерла в ее центре в окружении трех свечей. Фигуры в черных одеждах, похожие на призраков, с лицами, выкрашенными белилами, обступили могилу.
— Мы нарекаем тебя Мораной! — вполголоса восклицал Бальбо, обходя каменную плиту с темным портретом умершей женщины. — Морана означает «черная луна». Принимаешь ли ты имя свое?
— Да, — прошептала Лиза и стянула толстовку, оголив впалый живот, чуть выступающие ребра и темный лиф, подчеркивающий грудь.
Бальбо достал из кармана джинсов фломастер, начертил на ее животе чуть выше пупка: «Goth». Затем развернул лист из какой-то книги и нараспев процитировал текст посвящения на латыни. Никто не понимал ни слова, но лица готов выглядели умиротворенными.
Лизка помнила, как едва не грохнулась наземь от захлестнувшей ее энергии восторга. Никогда еще не испытывала такого чувства! Они с Бальбо, правда, «дунули» слегка перед действом, но ведь не в первый раз и не столько, чтобы так забрало.
Парень с ирокезом передал мешок Бальбо, тот достал широкий охотничий нож и с каменным лицом дважды ударил. Вой и шевеление в мешке стихли, завоняло кошачьей мочой, и Бальбо залил пентаграмму тонкими струйками красной крови.
— Морана, твои символы —груды разбитых черепов и серп, им будешь подрезать нити жизни. Закрепи посвящение!
Руки вскинулись в ночное небо, сиплые голоса выдохнули в унисон:
— Закрепи!
В деревьях ухнула сова.
Лизе тут же стало не по себе: а точно ли ей это надо?..
Бальбо протянул окровавленный нож. По ритуалу она должна была вскрыть вену, пролить свою кровь в центр пентаграммы. Они проговаривали процедуру с Бальбо, и он предупредил: если будет страшно резать вену — то хотя бы палец или ладонь, но до крови. Она уже определилась — это будет палец, но все равно было страшно.
И когда кровь закапала, куда было намечено, Бальбо подхватил вдруг ее ладонь и положил на холодный камень обелиска.
— Дай ей силу, баб Нин, поддержи! Она теперь Морана.
«Я сделала это и чувствовала себя по-настоящему счастливой. Я сделала это, и все кричали: “Goth, Goth, Goth!” Я помню…»
Лиза задумалась и не заметила, как сгрызла ноготь мизинца.
«Подрезание нитей жизни, говорите?.. Сколько же можно заработать на мистическом, если освоить способность убивать, подрезая корни? Я стану невидимым киллером, и тогда… Кстати, сколько стоят квартиры на Остоженке с видом… Ладно, хватит мечтать! Учиться, учиться и еще раз учиться!»
Она взяла со стола книгу, полистала, нашла закладку. Глава пятая: «Духи и демоны».
Сейчас посмотрите на любые часы, вы увидите время — час ночи. Как вы думаете — откуда мне известно, что вы читаете именно в это время? Я рядом.
Строки в глазах запрыгали, расплылись. Лиза поежилась и посмотрела на будильник. Час ночи.
Судорожно откинула книгу:
— Охренеть!
Занавески всколыхнуло сквозняком.
Арина
Арина читала книгу «Гарри Поттер и узник Азкабана». Всматривалась в строчки и думала: вот круто учиться в Хогвартсе, а не на вечернем факультете универа после дневной беготни между книжными стеллажами! Кто бы мог подумать, как способна вымотать работа консультантом в книжном. Принесите то, подайте это, посоветуйте увлекательное, найдите согласно списку… Контингент — пенсионеры и студенты. Одним нечего делать, вторые ищут то, чего нет в интернете бесплатно.
Вот получить бы — ну не волшебную палочку, конечно, это глупости, а возможность корректировать людей, например…
Арина выключила ночник, закрыла глаза, подтянула одеяло до подбородка и размечталась. Ну например, хорошо было бы посмотреть на голову человека под определенным углом — и увидеть его зависимости, страхи и дурные наклонности. И те, которые находятся в стадии созревания или интенсивного роста, — раз и стереть, словно остатки крема. Чист человек и здоров и душой, и мышлением. Красота!
Поломать голову, сколько за такую красоту брать в рублях, она не успела. Грохот и звон разбитого стекла со стороны прихожей нарушили сладостные размышления.
Раздался визг матери. Арина, накинув халат, выпрыгнула в коридор. Отец в кителе лежал вдоль стены. Вероятно, падая, он инстинктивно схватился за раму зеркала, и квадрат деревянного багета, рухнув, накрыл его. Мелкие осколки мерцали в желтом свете потолочных ламп.
— Не ходи — стекло! — предупредила Арину мать, выставив ладонь. — Тапки надень. Лиза где? Помочь надо.
Мать отступила на кухню, закурила сигарету. Пальцы ее дрожали.
— Лиза!
Арина дернула дверь в комнату сестры. Заперто. Колыхнулся приклеенный снаружи скотчем листок, где красный фломастер аккуратно прорисовал буквы: «Не входить. Идет сенсорное голодание!»
— Сенсорное голодание у нее, — прочитала вслух Арина. — Слышь, ма?
— Что у нее сенсорное? — поперхнулась дымом мать.
Арина повторила.
— Новая блажь. Куда занесло девочку в этот раз?
— Я же рассказывала. Готы, молодежная субкультура, — напомнила Арина.
Привычка матери сохранять на поверхности памяти важное лишь для нее была фактом известным. Неудивительно: дочери выросли, любовь развеяло, остались только карьера да поиск душевного умиротворения.
— Ладно, давай помогай. Сначала стекла, потом рама. Его не трогаем, — распорядилась мать. — Все разборки завтра.
Арина вздохнула. Как рожденная в апреле, она предполагала наличие у себя сильной кармической связи с отцом и призвания исправлять его кармические ошибки. Только вот как? Папочка в очередной раз вошел в штопор, и с июня это повторилось уже трижды. Первые дни он еще ходил на службу, возвращался поздно и иногда — вот в таком виде. Держался так неделю, но день за днем набирал обороты. Постепенно служба уходила в сторону, отец брал отгулы. Потом вершина — три дня запойных, два выходящих, пару суток доктор. Прокачка и восстановление на свежем воздухе в деревне у деда: баня, прогулки, молоко, пробежки по утрам — и майор как огурчик, в строю.
Ах, если бы она окончила Хогвартс…
— Андреича с утра вызовем? — Арина посмотрела на мать.
Семен Андреевич — незаменимая выручалочка. Ловко ставит капельницы, выписывает нужные таблетки. Нарколог старой закалки, уже практически член семьи.
— Перебьется, — отмахнулась недовольно мать. — Рано еще.
Спать легли в начале второго. В окно бил ливень, и у Арины застучал в затылке молоточек. Она пошла за таблетками и выпила сразу две. Вспомнила о забытом на работе зонтике. Утром придется мокнуть. Расстроилась и уснула.
Сон случился нервный, прореженный картинками, ярким сумбуром, вспышками. Она ворочалась, отбрасывала одеяло к стене и снова куталась. Под утро затихла, замерла.
Снилось, как вошла в квартиру и сразу поняла: случилось нечто неприятное, обескураживающее, точно плюнули в лицо, изругали последними словами. Раскиданные вещи, выдвинутые ящики комода, предметы из гардероба родителей, сваленные на пол: старые рубашки отца, по которым прошлись в грязной обуви, скомканные платки матери на кровати.
Разбитые горшки на блестящей кухонной плитке, рассыпанная земля, корни голубой гортензии замерли змейками. Арина осторожно исследует комнаты, ступает аккуратно, стараясь не повредить предметы на полу.
Случился обыск и арестовали отца? Ограбили квартиру?
На кухне вместо телевизора дыра. В шкафу ни одной сумки, исчезла шуба матери, купленная в кредит. В коридоре все на месте, кроме обуви. Странно, но забрали и тапки. Ясно как божий день: их ограбили и жутко наследили. Черные отпечатки вьются из комнаты в комнату, возвращаются, словно хотят запутать, сбить с толку.
Вваливается Лиза, в перчатках и с ведром воды, улыбается и протягивает тряпку:
— Давай все убирать, систер, это конец сказке.
Они долго моют полы, сливая в туалет грязную воду.
Арина проснулась в семь по будильнику. Картинки из сна пугающе застыли в памяти. Она подсела к компу и, нервничая, полезла в интернет. В толковании снов она доверяла исключительно Цветкову. Его труды, адаптированные под русскую культуру и быт, ценила больше всего. Ей нравился его подход: автор не приспосабливался к современным запросам, исходил из глубинных обычаев и представлений.
Она вбила в поиск «мыть полы». Ничего. Написала просто «полы» — и сразу удача, толкований насыпалось с десяток. Ага, вот интересные: «Дом видеть — опасность, строить — к улучшению, крыть — к убытку, мести в доме — к гостям, полы мыть — к смерти…»
Арина ужаснулась, замерла на секунду. Первая возникшая в голове мысль: вероятно, смерть заберет старого и больного. Кто в семье самый старый? Дед. Поползли слезы, и Арина зашмыгала носом. Крепкий дед у них, добрый и шустрый, грибы собирает, ягоды, за домом присматривает…
Она посидела немного, вспомнила, как бабушка учила избавляться от дурных снов, и пошла в ванную. Отца в коридоре не было — наверное, переполз в спальню. Хмурая мать в халатике варила кофе и курила, пуская дым в форточку.
Черт, а вдруг это про отца? Арину качнуло. Буравчик впился в правый висок, и она приложила палец — посмотреть, нет ли крови. Встревоженное воображение услужливо нарисовало картинку. Отец гибнет в командировке. Процессия хмурых мужчин в форме, гроб, покрытый триколором. Арина с опухшими от слез глазами и подушечкой с орденами в руках. Лиза с матерью в темных платках. Курсанты вдоль края могилы перезаряжают карабины. Холодный воздух и солнце, в знак скорби прикрытое тучами.
«Перестань молоть чушь! — взмолился внутренний голос. — Не терзай себя дурными фантазиями. Вон из головы, вон! То неправда, то пустой звон».
Она открыла кран холодной воды, набрала до краев в ладони, склонилась, едва не касаясь их пересохшими губами, и зашептала:
— Вода-вода, приснилась беда — будто грязные полы мою я. Вода-вода, забери этот сон, унеси глубоко, унеси далеко, унеси навсегда, чтоб не возвращался никогда!
Отчитав слова, как молитву, три раза, Арина выдохнула. Молоточек в голове стих, можно жить дальше. Бабушка уверяла — отговор надежный.
Семейное
И все-таки родители разошлись. В первых числах октября, когда дожди затянули унылую песнь осени, мать собрала чемодан. Отец только-только ступил на низшую ступень запойной пирамиды.
В словах матери «решили пожить отдельно» Арина уловила липкий оттенок фальши. Лиза фыркнула и хлопнула дверью. Арина только плечами пожала, а вот мать подрастерялась, присела на стул.
— Удивлена? — спросила Арина.
— Да нет, в общем, — вздохнула мать. — У нее любовь?
— Да. Готская, скотская, — съязвила Арина. — Ты же видишь — черепа, скелеты, прогулки по кладбищам…
— Наркотики?
— Не уверена, но вряд ли. Не совсем же она дура. Да и руки чистые, без уколов. Хотя и в татушках, о чем будет жалеть, повзрослев.
— Ну и хорошо, что без уколов, — кивнула мать. — А тату сегодня в моде. Отцу скажи, пусть наберет, когда выйдет на горизонт осознанной реальности. Ты прости, я так больше не могу. Честно. Устала. Жизнь проходит, как…
Мать замялась, опустила глаза, задумалась и выдохнула под конец:
— И вас взять не могу. Вы кобылки взрослые, нянька не нужна. Если какие вопросы — я на связи. Денег пришлю.
— Ты далеко? Ну, в смысле, в Москве?
Арина подумала, что мать подготовила этот ход заранее и только выжидала момент.
Вообще странно было покупать эту квартиру при нарастающем конфликте. И мать, похоже, забыла, что отец согласился на перевод в Долгопрудный с понижением в должности, лишь бы не дать семейной трещине разойтись еще шире.
Конец сказке — не об этом ли сон? Арина всхлипнула. Она обожала отца, несмотря на его холодность. Любимицей для него всегда была младшая. Он и называл ее «куколка», а Арину — просто «дочь».
— Просто дочь, рожденная в ночь, — напевала в насмешку Лиза, когда желала досадить Арине.
Ну и ладно! Зато она постарается его спасти, в отличие от Лизки, которой семья до одного места.
— Хотела отсидеться у деда, но сняла квартиру в Лианозово, тут рядом. Напишу адрес попозже.
Мать, подхватив чемодан, вышла к лифту. Арина надеялась разглядеть сквозь залитое дождем окно шашечки такси. Моргнул стоп-сигналами «мерседес». Ну вот и ответы. Эта рванула в Лианозово. Арина покосилась на комнату сестры. Вторая выдала, что переедет жить на Остоженку.
«А я — в Париж! — разозлилась вдруг Арина. — И ну вас всех! Паспорт есть, визу туристическую поставлю. И не вернусь».
На этом эмоциональный поток иссяк. Она открыла холодильник и выудила пирожное «Наполеон», припасенное с вечера.
— Ну привет, счастье мое! — улыбнулась Арина.
И тут зачесалась рука.
Арина закатала рукав и ужаснулась:
— Это что такое?!
Красное пятно расползалось от запястья до локтя. Вчера она заметила небольшие высыпания, похожие на аллергическую реакцию, мелькнула мысль о враче, и на всякий случай она выпила препарат от аллергии. Но сегодня…
«Срочно к дерматологу, бегом!» — завыл внутренний голос.
И она послушалась. Как обычно, впрочем.
На улице плескал дождь, размывал грязь по тротуарам, окрашивал город в серое. По дороге в поликлинику Арина отматывала назад все встречи, рукопожатия и поцелуи за последние десять дней. Интима у нее не наблюдалось, не интима — тоже.
Арина задумалась, когда последний раз она влюблялась. В десятом классе было дело. Федор — спортсмен, весельчак, красавчик. Вечно списывал у нее физику, а встречался с Машкой Патрикеевой. С ней и целовался на выпускном, а потом Машка выскочила замуж за офицера. Федька как-то звонил, Арина не ответила. В институте парней раз-два и обчелся, и те зашуганные. Интересно, у Лизки эти интимно-сексуальные встречи часто происходят? На вид сестренке все двадцать: и грудь «двоечка», и фигуристая. Мда… Сосед с седьмого этажа к ней зачастил. «Балабол» — ему табличка. Лизка его по-другому зовет, но рта этот парень вообще не закрывает.
Арина изначально отнесла соседа к этико-интуитивным экстравертам (эмоциональные и настойчивые личности, которые все просчитывают наперед). И оказалась права. Молодой человек проявился как откровенный вербовщик в готско-скотскую компанию. Арина отметила его логически выстроенные вопросы, наводящие собеседника на нужные размышления. Эх, постучать бы в коробочку Лизке, пусть присмотрится внимательнее к челу!
В местном КВД сделали соскоб, врач велел зайти через день. На вид ничего критического не нашел, раздражение отнес к разновидности дерматита, выписал мазь. Арина же, пока он с ней возился, вспомнила, у кого видела схожие покраснения. И застучал в затылке ненавистный молоточек, словно поддакивая.
Всплыла картинка из недавнего прошлого: лифт, Бабка — вещь в себе, выпавшая в осадок, Арина, помогающая ей встать… Та еще вцепилась как клещ: «Помоги, помоги!»
Что помоги, чем?
К вечеру показалось, что краснота принимает форму паука: вот лапки, вот тельце. Прямо как у той карги замшелой! Арину затошнило, передернуло.
«Тьфу ты! Гадость, придумки! Виновато мое богатое воображение и повышенная восприимчивость. Вот дождусь результатов, тогда и в панику можно ударяться».
Лиза
В тот день Лизе хотелось петь. Громко, до спазма в горле. И еще играть — прям до зуда в ладонях! Но три тридцать утра. Первый снег. Темно и тихо в подъезде. Тепло и сонно в квартире. Она знала: отец на дежурстве и дома только Арина.
Лиза покачнулась в прихожей, пальцы скользнули по стене. Она выудила медиатор из кармана куртки, тронула ладонью гриф гитары, ударила кусочком пластика — и струны зазвенели в унисон крику:
— Mama, I’m coming home!
Получилось красиво. Она с удовольствием повторила. Эхо умчалось на кухню. Лиза прислушалась. Систер не выскочила, не устроила психологический разбор ситуации, не определила состояние будущего пациента психушки. Странно. Даже обидно чуток.
— Я теперь Морана, слышь, систер! Научусь подрезать нити жизни и разбогатею, перееду на хрен на Остоженку. Офигительное место, скажу тебе…
Лиза икнула, пиво отрыжкой лезло обратно. Она отложила гитару, достала с полки замаскированную шарфами и перчатками книгу.
— Видала мою настольную книгу? Вот что надо читать, студент!
А ты сказки листаешь про клоунов из придуманной страны. Я — Подрезающая нити жизни, и это смертельно опасно для некоторых.
Пиво, мартини и косяк завершили головокружительный танец, расцеловались и выстроились в очередь на выход. Лиза судорожно дернула дверь туалета, успев крикнуть в пустоту коридора:
— Не боись, Майонез, тебя не трону!
Книга выпала из рук, и Лиза, содрогаясь, зависла над белоснежным фарфоровым овалом.
Первая плитка свалилась ей на спину, соскользнула на пол и разлетелась вдребезги. Вторая грохнулась на затылок, третья чиркнула по уху, едва его не отрезав.
— Блин! — взревела ошарашенная Лиза и рывком отстранилась от унитаза, расплескивая рвотные массы и вытирая рукавом подбородок. — Чё за хрень?
Она попятилась, попыталась ругнуться, но салатовые пластинки из верхнего ряда слетали, словно бабочки в июльскую жару. Плитку будто отталкивали от стены невидимые пружины. Бам, бам, бам! Керамические квадраты падали на унитаз, на пол, на раскрытую книгу, на голову Лизе и разбивались на куски.
— Черт! — заорала Лиза, мгновенно трезвея. — Майонез, мать твою! Вставай!
Она с воем влетела на кухню, захлопнула дверь. Судорожно выстроила баррикаду из стульев.
Отторжение ремонтных работ в туалете закончилось.
Арина примчалась минуту спустя. Она слышала Лизкино концертное выступление, но знала, что без толку реагировать: судя по голосу и поведению, сестренка в состоянии острой алкогольной интоксикации, когда человеку все до фонаря.
Да и потом, никогда ее Лизка не слушала. И кличка Майонез противна, не заслуживает она такого. Подумаешь, страдает пристрастием к продукту! Она и не отрицает, и даже бороться начала, уже три дня как. Готова, так сказать, обрести в слабости силу. Размышления вспыхнули, пронеслись в голове ветром, пока Арина прошагала пять метров до кухни.
— Поори, разбуди соседей! Дверь открой уже, это я.
Сестрица разгребла стулья, выпустила в коридор струю сигаретного дыма.
В раскрытое окно влетали снежинки. Арина поежилась. Захлопнула створки и поставила чайник.
— Выкладывай, полуночница, что случилось.
— Чего выкладывать? — огрызнулась Лиза. — Плитка, блин, отвалилась в тубзике. Будто со стены сковырнули. Прикинь? Паранормальное это. И в тему, я те скажу. Сегодня как раз время подобных инсинуаций.
— Мы полгода в ненормальном существуем, а ты и не заметила, инсинуация, — вздохнула Арина и пошла в туалет.
Спустила воду, закрыла крышкой облеванный ободок. Под потолком тянулась полоса серого бетона с пятнами клея, пол был усеян осколками. Унитаз цел — уже хорошо.
Арина подняла книгу. «Сад Демонов». Ничего себе!
Аромат кофе затопил кухню, и неудивительно, что с кружкой только Лиза.
— Единоличница.
— Прислуги нет. Чё там?
Арина положила книжку на стол:
— А тут не пишут ответы?
— Это вообще про другое.
— Понятное дело. В туалете, Лиз, просто отвалилась плитка. Может, приклеили плохо, такое бывает во время ремонта. Например, клея мало. Или дело в сырости.
— Не, систер, все ни хрена не просто! Плитку Курбан клал, а он сдох, кстати, если ты помнишь. Это его дух злится. Папаня ему недоплатил, наверно?
— Откуда я знаю? У отца и спроси. И потом, Курбан не сдох, а помер. Это человек, а не крыса. Ты, кстати, прибери в туалете, воняет.
— Утром, о’кей? Не сейчас. Хреново мне.
— Ха! — Арина плеснула кипятка в кружку с растворимым кофе, кинула сахару. — Не удивлена. Что за праздник? День обдолбанного гота?
— Прикалываешься? Мы дурь не употребляем. Мы, готы, люди приличные, челы отличные, не любим пошлости и ограниченности.
Черные губы расплылись в ехидной улыбке, отчего сестра стала напоминать лицом ведьму Малефисенту из одноименного фильма.
— Сегодня Вальпургиева ночь, систер, время призраков, вот они и ломятся. Открываются границы между нашим миром и потусторонним. — Лиза театрально взмахнула руками. — И духи собираются на праздник.
Арина опустилась на стул, хотя рассчитывала пойти в кровать, пока не ожил молоток в затылке.
— А чего испугалась тогда? Как раз начало праздника, проход черти ломали, разве нет? А ремонт духи будут делать? Или зомби позовешь?
— Систер, иди на хрен с ремонтом! И не испугалась я — так, больше от неожиданности. А вообще, забавно, что такая фигня у нас происходит. Научиться бы ею управлять, а, систер? Или подружиться…
— Ага, ты уже подружилась — с унитазом.
Арина зевнула. Некстати вспомнилась старуха в лифте. А теперь вот плитка… И почему все крутится вокруг их квартиры? Вопрос.
— Вали спать, управитель духов! Тебя с утра толчок ждет — почиститься к празднику.
Лизка ушла, забыв на столе книжку, пачку сигарет и зажигалку с черепом. Арина не курила, в отличие от родных, и не испытывала ни малейшего желания пробовать. А вот книжка привлекла. «Сад Демонов», роскошное издание в плотном кожаном переплете, шестьсот страниц. Стоит небось как самолет. Арина полистала, посмотрела содержание глав. Мама дорогая! Это вам не Роулинг и не Берн.
Она снова почитала оглавление, уже внимательно, не торопясь. Странное, притягательное и одновременно страшное содержание.
Зачесалась рука, и Арина завернула рукав. Пятно налилось густой краснотой. Фигня какая-то с этой аллергией — на что реакция, непонятно. Она захлопнула книгу, положила сверху сигареты, зажигалку, отодвинула в сторону. Не ее тема — мистическое, ей достаточно Роулинг для развлечения и психологии по учебе и работе. Правда, не шла из головы Вальпургиева ночь.
День прошел тревожно, муторно, в каких-то предчувствиях, суматохе, в беспокойстве, но без головной боли. Даже странно, что без нее.
Арина вычитала в интернете, что Вальпургиева ночь приходится на первое мая, и с души отлегло. Ошиблась Лизка. Правда, попутно выяснилось: именно сегодня День мертвых, праздник мексиканцев. Ну да где они, а где Мексика.
Перед сном вновь всплыла бабкина история. На будильнике была без пяти полночь, и семейка мертвяков в полном составе полезла Арине в голову. Она нарисовала себе Зойку, черную лицом… Ваську на веревке, с синим языком…
«Тьфу ты, на моей же лоджии!»
Арина вздрогнула: померещилась тень за окном. В вензелях на обоях чудились руки, ноги, вываленный язык, вытаращенные глаза. То ли шепот в углу, то ли ветер на улице. Дождь еще этот не заканчивается, все стучит и стучит в окно… Тоска прямо.
Никогда она темноты не боялась, но закуталась в одеяло, поджала ноги к животу. Не спалось. Чтобы отвлечься, взяла томик Берна «Люди, которые играют в игры», читала, пока не ткнулась лбом в страницы. Так и уснула с книгой.
Оно застучало, заскреблось в окно посреди ночи. Арина спросонья вжалась в угол, дыхание перехватило, в затылок привычно ударило, и мурашки покатились волной вверх от поясничного отдела.
Светильник вырубился. Шторы такие плотные, что и луны не видно. Темень. Когти заскребли по стеклу — или кажется? Нет, правда звук будто когти или нож. Словно кто водит тупым лезвием туда-сюда, медленно так и вдумчиво.
Арину зазнобило, затрясло, застучали зубы, пальцы скрючило — до выключателя не дотянутся.
Звуки стихли, и ее отпустило. Она откинула одеяло. Подмышки намокли, ночнушка прилипла к спине. И тут — звук. Жалобное тонкое мяуканье потянулось из-под кровати, заползло в уши. Арина замерла. Захотелось нагнуться, посмотреть котеночка — небось проголодался маленький или замерз…
В затылок шарахнул молоток.
«Какой котик, дура! — взревел внутренний голос. — Сроду кошек в семье не держали».
Арина нырнула на кухню, бросив одеяло и забыв про тапочки. Захлопнула дверь трясущимися руками, приперла стулом. Не факт, что поможет, но все же защита. Перевела дыхание, прямо как Лиза вчера. Что это было — прорыв чертей в реальность все же случился?
Арина налила воды, проглотила таблетку успокоительного. Вот Лизка зараза! Накаркала всякую фигню, сама не вернулась, а тут, блин…
Арина присела за стол. Кофе, кофе, кофе… И вспомнила.
Котенок в ее жизни случался только раз, еще в старом доме. Мокрое создание белого цвета с пятнышком на лбу она подобрала возле помойного ящика во дворе. Животинка жалобно пищала, и не взять было сложно. Мать ворчала, Лиза придумала имя — Дохлик, отец и вовсе проигнорировал. Арина выхаживала малыша две долгие ночи и два дня. Дождливым вечером отнесла трупик к тому же мусорному баку. Котенок был слишком слаб, а ветлечебницы в поселке не имелось.
Кофе остыл. Мозг Арины кипел, словно чайник. А если это как-то связано с рассказом старухи-соседки? В какую историю они вляпались с этой квартирой, с семейкой покойничков? Что вообще творится, черт возьми?!
Она поежилась, открыла ноут и ковырялась в Сети до рассвета.
Окончание следует…
