Глава вторая

но свобода, скулящая

Густая тишина, как взбитые сливки из стекла и праха, вползла в лёгкие, царапая изнутри, замедляя время до темпа капающей из крана воды.

На столе дымилась кружка — безмолвное подношение Кирилла. Кивка хватило, чтобы ритуал состоялся, но его тут же растоптало грубым:

— А ты здесь что забыл?! — Анатолий Павлович навис над пасынком.

— Поднять настроение.

— Подними кассу! Брысь отсюда!

Начальник развернулся ко мне, и его голос опустился до интимного шёпота, в котором читалась неприкрытая угроза.

— Надеюсь, подготовила оправдание?

— Будильник не прозвонил, — отрезала я.

Его глаза-гальки буравили меня, выискивая трещины.

— Ты как? Порядок?

— Да. Что со мной будет то.

— Оль, зайди вечером. — Он поправил складку на дорогом пиджаке, цветом запёкшейся крови и по-отечески добавил: — Обсудим, что с тобой происходит.

Я упёрлась взглядом в монитор. Точка. Но её тут же стёрло сообщение от Виталия: «Сегодня ты после работы домой?»

Офисный стул гортанно скрипнул, словно старый пёс, укладывающийся на ночь. Он знал мой ответ ещё до меня.

«Нет, задержусь», — отписалась я, и система, как верный палач, тут же поглотила чат, одобрительно зашумев вентиляторами.

На лестнице в столовую я врезалась в Виктора. Меня окутал его запах — сухой, тёплый, пахнущий землёй и кожей.

— Спешите?

— Нет, — выдавила я, отступая.

Алина ворвалась в наш диалог и увлекла в прокуренное подземелье столовой. Виктор коротко осмотрел мой поднос: пустая гречка, чай.

— Руководящий паёк? — спросил он и расплатился за еду.

— Эффективный, — парировала я, чувствуя, как краснею.

Он молча снял со своего лотка порцию гуляша, поставил её рядом с моей гречкой и накрыл сверху своей булкой.

— Инвестиция, — сказал он тихо, прежде чем я успела возмутиться. — В вашу работоспособность.

Пока мы обедали, Виктор рассказывал о поездке в Египет, любви к Риму, о своих планах. Я слушала как работает его мозг. Хищная уверенность под вежливой улыбкой.

Вернувшись в офис, я застала Ваню в панике. Его голос в трубке стал заискивающим, тонущим. Я уже шагнула к нему, как в дверь постучали.

На пороге стоял Виктор.

— Ольга Юрьевна. От Анатолия Павловича.

В этот момент голос Вани стал совсем жалким: «Иван Петрович, ну пожалуйста, я просто оператор…»

Виктор замер. Он весь сфокусировался. Взгляд стал цепким. Он молча передал мне принесённую папку и жестом спросил: «Можно?». Я кивнула.

Он подошёл к Ване не как начальник, а как напарник, и положил ему на стол свой блокнот. Тот, растерянный, уставился на него. Виктор жестом показал: «Читай» и начал что-то быстро писать. Иван развернул трубку таким образом, чтобы руководитель тоже мог слышать голос клиента.

Я не видела, что именно он писал. Но я видела, как Ване стало легче. Он глубоко вздохнул, и его поза из защитной стала уверенной.

— Именно! — Ваня снова оживился, его речь стала плавной, почти убеждающей. — Поэтому мы и предлагаем вам пакет «Всё включено Плюс». Вы не просто бронируете тур, вы покупаете уверенность. Вам не придётся думать ни о чём, кроме собственного отдыха. Никаких скрытых платежей, наш представитель встретит вас в аэропорту и решит любые вопросы. Это не просто цена, Иван Петрович, это инвестиция в ваш комфорт и ваше время.

Я смотрела на Виктора. Этот взгляд… он сбивал меня с толку. Я привыкла читать в мужских глазах расчёт, похоть, скуку, отчаяние, в конце концов. А здесь… тишина. Как в библиотеке, где знаешь — все ответы есть, но нужно приложить усилие, чтобы их найти. Мне было страшно прикладывать это усилие.

Сообщение от Виталия: «Если в этом месяце опять будет плохо с деньгами, я попросил у матери.»

«Ты завалил стажировку?»

«Есть вариант получше. Расскажу дома.»

Приглашение от Кирилла сходить в паб вечером стало тем самым якорем, за который можно было ухватиться, лишь бы не плыть обратно в тину домашних скандалов.

Я отписалась в личную группу с подчинёнными, где нет вышестоящего руководства:

«Кто сегодня хотел бы погулять?»

У большей части сотрудников уже были планы, но Алина с Иваном, как мои преданные друзья, обрадовались идее. Мы вместе уже долгие годы, видели много потоков ребят. Одни считали, что работа в агентстве не для них и уходили сами, с кем-то приходилось расстаться из-за низких показателей. Потоки сменялись, а мы втроем были становым хребтом колл-центра.

Я пошла на повышение первая, и, видя мой пример, ребята предпочли остаться операторами, но я знала что, если потребуется, могу положиться на них и в своей работе.

«Как тебе он?» — всплыло сообщение от Алины в личном чате.

«Кто?»

«Новенький, этот руковод»

Я посмотрела на подругу, хищно наблюдающую за мной из-за монитора.

«Работай, давай! Где твои двенадцать? Ваня их еще в три часа сделал.»

В компании, где руководителей годами «выращивали» с самых низов, Виктор, как и Анатолий Павлович, был карьерной кометой — ослепительной и неестественно быстрой. Когда-то я рвалась наверх с тем же рвением. Теперь же тонны отчётов, штрафы за чужие промахи и зарплата, уступающая доходам моих же подчинённых, напоминали не продвижение, а ловушку.

Тень упала на стол ещё до его появления. Начальник распахнул пиджак, его ладонь привычно легла на твёрдую выпуклость живота — поглаживая трофей.

— Ну, как наши успехи? — его голос обволакивал, как тёплый сироп. Пальцы легли мне на плечо, прижимая к стулу.

— Отчёт будет готов к пяти, Анатолий Павлович, — я заставила себя не отстраняться.

Он наклонился так близко, что я почувствовала запах дорогого коньяка.

— Я бы с тобой сегодня поговорил… Но эти дядьки забирают меня на неделю. Не смертельно?

— Конечно, — слово вылетело неприлично бодро.

Он охнул с театральным недоверием.

— Всё управление на тебе. И связь с отделом продаж… наладь. Нам нужно показать, какая мы дружная команда. Поняла?

— Так точно, Анатолий Павлович.

Он сделал шаг к выходу, но обернулся, смягчившись.

— И присмотри за моими оболтусами, а? Хорошо?

Мой кивок позволил ему выдохнуть. Он ушёл, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и тяжёлое бремя ответственности.

Визг тормозов — истеричный, протяжный. Чей-то автомобиль, едва не вписавшись в поворот, исчез в сумеречной дымке.

— Прямиком на тот свет собирается, — буркнул Ваня с наслаждением затягивался, будто выкуривая вместе с табаком всю усталость.

Алина, прислонившись к стене, выпустила облако пара. Запах её нового вейпа захватил меня, унося в детство. Я с обожанием смотрела на круглую катушку в руках соседнего мальчика. Он, неторопливо, растягивал полоску жвачки в руках, предвкушая её вкус.

Я потянула бабушку за юбку, жалобно смотря на неё, но она, окончательно сбившись с подсчёта мелочи, скрыла раздражение за улыбкой и бросила: «Что ты хочешь? Чтобы кишки в узел как у него связались? Такое детям нельзя, только взрослым. Вот вырастишь, купишь свой бабл-гам.»

Так и не купила — мелькнула мысль, и я покачала головой.

— Я с вами, ей-богу, закурю, — сказала, отходя подальше. Не от дыма — от этой внезапной, липкой общности их компании.

В кармане завибрировал телефон. Сообщения от Виталия вспыхнули на экране:

«Дома будь в 8»

«И включи gps»

Следом пришло голосовое. Я судорожно убавила громкость. Несколько секунд грузного, свистящего дыхания, а потом сдавленный, почти детский всхлип: «Я не могу… Я больше не могу дышать в этой пустоте…» Сообщение удалилось.

— Написывает? — Алина подошла ближе.

— Пусть пишет. Очередная манипуляция.

В этот момент из стеклянных дверей выплеснулась шумная гурьба продажников. Кирилл, жестикулируя, вёл свою историю, но его речь растворил другой голос — холодный, ровный, лишённый всяких интонаций.

— Кир. Папа звонил. Интересуется, когда закроется Роберт Ашотович.

Из тени, как её порождение, вышел Саша. Его костюм, стоивший больше нашей совокупной месячной зарплаты, болтался на угловатой фигуре, как чужой, неудобный панцирь. Длинные, нервные пальцы безостановочно перебирали ключ от машины — дорогой игрушки, купленной отцом, единственного, что давало ему иллюзию статуса.

Кирилл, не оборачиваясь, отмахнулся:

— Он не закроется. А вот ты — закроешь. Верно?

— Не сомневайся, — голос Саши остался плоским и неприятным, как плоскость стекла, по которой выводят гвоздем чувство собственной важности.

— Скажи папе, что всё под контролем.

На его лице на мгновение мелькнула гримаса — смесь раздражения и детской беспомощности. Он быстро стёр её, надев маску холодной вежливости, и посмотрел на меня.

— Ольга. Присоединяетесь? — Его улыбка была бы безупречной, если бы не глаза. Ледяные, оценивающие, они скользнули по Алине и Ване, и я буквально прочла в них: «Ну и компашка. У них, наверное, и на такси не хватит».

— А почему бы и нет? — парировала я с той же сладковатой ядовитостью.

— Действительно, — он коротко, насмешливо вскинул бровь. — Выпал шанс лицезреть знаменитый колл-центр, о котором папа говорит с таким придыханием. «Дружный коллектив», «атмосфера семьи». Интересно, как выглядит эта идиллия изнутри. Особенно в пятницу вечером.

Он развернулся, оставив в воздухе висящее, колкое жало.

— Да пофиг на него. — усмехнулась Алина, но её щёки чуть зарумянились, а фраза прозвучала чуть громче, чем нужно.

Виктор отделился от коллег:

— Я подвезу. Места всем хватит.

— Я…

— Ольга, не усложняйте. — В его голосе не было просьбы, а лишь спокойное предположение, что его план — лучший.

Я оглянула сияющие морды ребят. Идиоты. Они не понимают, что для него это не дружеская поездка, а тактическая операция по сбору разведданных. Но спорить было лень.

Виктор оказался интересным собеседником — умным, начитанным. Но за уверенностью я угадывала родственную усталость.

Его пальцы задумчиво блуждали по линии бороды, будто выискивая невидимую нить рассуждений.

— А расскажите, кто есть кто? Какие планы на жизнь? — предложил он.

— Давайте начнём с руководителей, — мягко парировал Ваня, оттягивая свой черёд.

— Ты первый, — перебила я, указывая на Кирилла.

Когда очередь дошла до меня, горькие слова вывалились без спросу:

— Юристом стать не мечтала, а вот хирургом — да.

— Так среди нас есть знаток анатомии, — Саша не нежился в виски, а глотал его стаканами, будто это были шоты, не морщась. — Я был уверен, что ты хорошо знаешь тонкости взаимодействия с мужским телом.

Кирилл предупреждающе кашлянул.

— Прости, лекцию по микропенисам пропустила. — Его ухмылка стала только шире. — Я попала в аварию. Жуткую. Кузов сложился, как бумажный. Я была так близко к тому, к чему шла все эти годы… а потом один хруст металла решил всё за меня. — Я вытянула руку. Пальцы предательски подрагивали. — С таким тремором мне дорога только в мясники.

В запястье снова дрогнула та самая, знакомая боль. Не острая, скорее глухая. Как будто кость долго упиралась в металлический прут, и тело запомнило это давление, даже после того, как прут убрали.

Я спрятала руку под стол, пряча дрожь, и Ваня рассмеялся:

— Тогда ты там, где должна быть.

Именно тогда прозвучал выстрел, которого ждал Кирилл. Тихий, прицельный. Виктор, до этого задумчиво поглаживающий бороду, открыл свой рабочий блокнот и повернулся к Саше:

— Александр, я сегодня забыл задать вопрос. По клиенту Роберту Ашотовичу. Скажи, почему ты сделал ставку на скидку в пять процентов, а не предложил им индивидуальный трансфер и заселение в вип-лаунж до официального чека?

Саша замер с бокалом у губ, словно получил пощёчину. Он не отпил, а одним движением опрокинул бокал. Это было не ради удовольствия, а походило на медицинскую процедуру — гашение внутреннего пожара.

— Я… думал, их бюджет ограничен.

— Логично, — кивнул Виктор, и в его согласии была бездна унижения. — Наш питерский филиал работал с его компанией в прошлом сезоне. Они принципиально не экономят на комфорте. Для них ключевым был не процент скидки, а возможность перенести вылет в любой момент без штрафных санкций. — До этого момента Виктор смотрел не на Сашу, а в свой блокнот, будто читал приговор с заранее подготовленного листа. Но теперь, закончив, он поднял глаза. — Это было в карточке.

И тут я это заметила: лёгкое, почти неощутимое подёргивание его колена под столом. Ровный, механический ритм. Меня осенило: он не наслаждался триумфом. Он выполнял ритуал. Неприятный, но необходимый, как хирургический разрез.

«Мне бы твою хватку», — подумала я.

Он посмотрел на Кирилла. По-деловому, но в воздухе повис невысказанный укор.

Запахло дубовым дымом, зирой и мясом с хрустящей корочкой. Этот запах материализовался на массивной деревянной доске, которую внёс официант. Его руки над столом заставили ребят сложить оружие.

Кирилл улыбнулся своей идеальной, ничего не значащей улыбкой.

— Спасибо, Виктор, ценные замечания. Саша, возьми на карандаш.

Его костяшки побелели. Виктор не напал. Он лишь продемонстрировал, что «семейный» отдел работает на интуиции, а не на данных.

Под зыбким шатром из лукового золота, в хаотичном танце застывшей зелени, покоились тёмно-янтарные кусочки нежнейшей говядины, готовые растаять от одного лишь вздоха. По краям надрезов выстукивал ритм прозрачный сок, стекая в лужицы-зеркала. А капли, падая на салатный шелест, гасли с крошечным шипением, отдавая земле свой жар и душу.

— Ты когда вообще последний раз ела?

— В обед, — ответила я Кириллу, не в силах отвести глаз от того, как Алина щипцами снимает самый вкусный ломоть. Мясо легко отделилось от кости, обнажив волокна нежного, розоватого оттенка внутри.

«Такой пир я себе ещё долго не смогу позволить» — кольнула мысль.

— Наедайся. А то мы с тобой тоже в медицине шарить начнём, с таким-то скелетом, — укоризненно сказала подруга, с глухим стуком положив этот кусок мне в тарелку.

Он лежал там, дымясь, обещая нежнейший, тающий вкус. Она потянулась к корзине и взяла лаваш. Тот был ещё тёплым, почти живым от жара тандыра. На его поверхности золотились неровные подпалины, а внутри пузырились воздушные карманы. Она отломила эластичный край — мягко, беззвучно, и тонкий тестяной лист послушно поддался, испуская едва уловимый дух свежего хлеба.

— А у меня всё ваще по лайту, — взяла она слово, с наслаждением прожёвывая мясо и заворачивая в лаваш новый кусок. Я последовала её примеру. Лаваш обжёг пальцы. — Ещё два года учиться осталось, сейчас закончу и свалю от вас.

— На кого учишься? — Машинально поинтересовался Саша, впившись взглядом в тихий разговор между двумя кандидатами на должность руководителя отдела продаж и исполнения.

— Гостиничное дело.

— Куда потом? — он поймал взгляд официанта и жестом, полным раздражения, заказал ещё виски.

— Ну, для начала администратором в гостиницу, а там поднимусь до управляющей и открою…

Саша, не дослушав, рявкнул на брата:

— Кир, а папа в курсе, что ты тут с новым «звёздным» кадром бухаешь вместо презентации? А то опять мне звонить будет, спрашивать, где ты.

Кирилл сжал губы.

— Не твоё дело, Саш. Тебе стоит сосредоточиться на своих продажах. За прошедший месяц сколько продал?

Щёки Саши слегка покраснели. Как только заказ принесли, он одним глотком осушил стопку и щёлкнул пальцами: «ещё».

— Да кому нужны эти твои показатели? — бросил он, но голос выдал обиду раньше слов. — Папа всё равно тебя поставит главным.

— Хватит, — тихо, но твёрдо сказал Кирилл. — Не позорься.

Саша оттолкнул стул и рывком поднялся. Пошатнувшись, он грубо выхватил у официанта виски, опустошил залпом, всунул стакан и смятые деньги обратно в руки работника паба и вышел. Кирилл, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, последовал за ним.

Парни закурили. Я отошла под гирлянду, чьи огни напоминали о бесследно утерянном празднике.

— Не помешаю? — подошёл Виктор. — Вижу, день был не из лёгких.

— Проблемы дома, — выдохнула я в темноту.

— Не буду лезть. Но, может, смогу отвлечь? — он кивнул в сторону аллеи.

В этот момент Саша, красный от злости, начал о чём-то спорить с Кириллом.

— Отстань, Саша! — резко бросил Кирилл. — Надоело уже твоё нытьё! Реши свои проблемы сам, я не твоя нянька!

Саша отпрянул, как от пощёчины. Его лицо исказилось от такой чистой, детской обиды, что на мгновение он показался не опасным, а потерянным. Затем эта обида снова сменилась яростью.

— Конечно, тебе же Олечка интереснее, чем брат!

Он плюнул себе под ноги, развернулся и грузно сел на лавочку, доставая телефон.

Кирилл подошёл к нам, всё ещё немного взвинченный.

— Как насчёт того, чтобы продолжить прогулку? — Пожал он плечами и, качнувшись на месте, засунул руки в корманы.

— Я как раз только что предлагал это. — Согласился Виктор и закурил.

На часах было без пятнадцати полночь. Отсрочка на три часа — вот и всё, что мне было нужно. Последней нитью, связывающей с той жизнью, был вибрирующий телефон.

«Ты ответишь мне или нет?»

«Видимо, нет.»

Я нажала кнопку «выкл» с ощущением, будто перерезаю себе вены. Только вместо крови из раны хлынула пьянящая, опасная свобода. От долга, от совести, от самой себя.

Это и есть настоящая жизнь — мелькнула мысль в голове.

— Да, — согласилась я. — Давайте пройдёмся.

Мы нырнули в темноту сквера, сбросив за спиной гнев и притворное веселье. Впереди ждала свобода — выстраданная, но бесподобная.

Тени от живой изгороди и ив скрывали нас от мира. Фонари, изогнутые, как скрепки, отливали тусклым металлом.

Рассказ Кирилла о клиенте, «который смог», прервал звонок. Он отошёл, извиняющимся жестом попросив минуту, оставив нас в зыбком вакууме, где пахло ночной сыростью и неловкостью.

— Может, невпопад, — Виктор нарушил тишину, и вопрос прозвучал не как допрос, а как осторожное прикосновение к запретной грани. — Но в разговоре промелькнуло, что ты замужем. Почему не носишь кольцо?

Сердце не упало — оно сделало резкий, болезненный скачок, точно сорвавшись с цепи.

— Его нет, — выдохнула я, и это прозвучало как признание в совершенном преступлении. — Свадьба была бедной. Не до колец.

Я наблюдала за ним, и впервые заметила странную расфокусированность его взгляда.

— У тебя плохое зрение?

— Линзы забыл, — он отвел глаза, и в этом жесте была непривычная уязвимость. — И тоже опоздал. Не так эффектно, как ты, но…

— Последнее время очки считаются сексуальным аксессуаром. — Заметила я. — А почему опоздал?

— Отец. Позвонил в неподходящий момент.

— Вы редко общаетесь? — я нащупывала почву, боясь сорваться в пропасть.

— Он не общается. Он проводит смотр. «Какие показатели? Когда повышение?» — Он говорил это с каменным лицом, лишь нога отбивала резкую, нервную дрожь. — Чтобы было чем хвастаться перед друзьями. Оправдать вложения…

Он резко оборвал себя, ища в возвращении Кирилла своё тактическое отступление.

Мой друг извинился, сославшись на срочные дела, и его фигура быстро растворилась в ночи. На прощание Кирилл мягко кивнул мне, напоминая о своей просьбе узнать Виктора поближе.

— Я уж начал думать, вы с ним пара, — осторожно заметил Виктор, когда мы снова остались одни.

— Нам нечего друг другу предложить, чтобы быть вместе.

— Редкая честность. Значит, требовательная?

— Это всё равно, что если бы мы с тобой стали встречаться — восходящая звезда и заложник собственного провала. — Я рассмеялась только что сформулированному описанию и поделилась им с собеседником: — Карьерное самоубийство.

Мы шли по аллее, и тишина между нами была не пустой, а густой, как мёд. Воздух был тёплым и влажным, обволакивающим.

— Пахнет грозой, — сказала я, просто чтобы разбить эту сладкую, невыносимую напряжённость.

— В Египте воздух суше. Пряный. Пахнет песком и неизвестностью.

Он говорил о далёких странах, а я думала: мы из разных вселенных.

Ледяная волна от системы автополива окатила меня с ног до головы, и его смех прозвучал как щелчок — он видел меня не начальником, а живым, растерянным человеком. И помог тем, что было в его силах — своим платком.

— Почему ты приехал сюда? — спросила я, стирая с лица воду и вспоминая обещание, данное Кириллу.

Аккуратно сложила мокрую ткань, протянув ему.

— Это сложно.

— Я не дорожу личным временем.

Виктор сел на лавочку и закурил.

— Расстался. Не мог оставаться в том городе. Попросился в командировку.

Я смотрела на него, пытаясь наложить этот образ — человека, бегущего от боли, — на портрет бездушного карьериста.

Села рядом, отметив лёгкое подёргивание его колена.

— Я думала, ты ставишь амбиции превыше чувств.

— Разве я похож на бездушную машину? — в его голосе прозвучала сдерживаемая резкость.

— А почему вы расстались?

— Увидел её с «другом». О котором не должен был беспокоиться.

Его слова повисли в воздухе острым осколком. И я вдруг поймала себя на мысли: а наша прогулка для него — не тот ли самый «друг»?

— А тебя не ждут? — его вопрос врезался в мои мысли, как подтверждение догадки.

— Не ждут, — резкость в моём голосе была защитой. — Ему всё равно.

— Почему не уйдёшь?

— Накоплю — уйду. Не хочу никого втягивать в свои проблемы.

— В этой компании меня учили, что команда — это когда помогают.

— Мы сейчас не на работе. — Я отсекла это. Его помощь была бы для него риском, а для меня — унизительной подачкой.

Мы вышли к фонтану. Вода била в небо, окрашенная в багровое и ультрамариновое.

— Тебя уважают в офисе, — сказал он, глядя на воду, а не на меня.

— Их штрафы вычитают из моей зарплаты. — Я закусила губу, чувствуя, как горечь подступает к горлу. — Идеальный рецепт обожания.

— Эффективно.

Он улыбнулся уголком рта, и эта улыбка была шифром, который я не могла разгадать.

— Ты произвёл впечатление планирующего чётко свою жизнь человека. Такое спонтанное желание переехать просто из-за девушки звучит неуместно.

— Это и есть план. — Его взгляд стал острым, как скальпель. — Новая площадка, руководящая позиция. Потом сделаю собственный бизнес, построю дом. Но с женой торопиться не буду.

— Почему? — Заинтересовалась я, отмечая его уверенность.

— Раны заживают долго. — Вся легкость исчезла из его голоса. — И с временщиной устал иметь дело. Не хочу, как отец, в работе утонуть. Хочу найти… свою. Чтобы можно было отдаться без остатка и получить то же взамен. Те отношения были односторонними. Я был просто… удобным придатком, функцией.

Он говорил, глядя в темноту за фонтаном. Его плечи были напряжены под невидимым грузом.

Его слова о доверии и отдаче ударили в незажившую рану. Я резко отвела глаза, делая вид, что меня ослепил свет фонтана и призналась:

— Меня, как женщину, это… обезоруживает. Прямо хочется тебе понравиться.

Он коротко кивнул, и в его глазах мелькнула та же искра признания.

— А меня — твоя прямотa. В ней есть мужество.

— У меня достаточно тяжёлая жизнь, чтобы я могла себе это позволить. — Я посмотрела на его сжатые кулаки, и слова пошли сами, тихо. — Знаешь, после расставания кажется, будто часть себя навсегда осталась там, в прошлом. Но это ложь. Это привычка. Как шрам, который всё ещё чешется. Мы держимся за старую боль, потому что она даёт какую-то определённость. Свой, мазохистский уют. А будущее — не понятно, что там.

Он беззвучно усмехнулся.

«Кто ты?» — читалось в его глазах.

Виктор закурил и уставился в звёздное небо.

В облаке дыма его черты утонули, скрывая от меня эмоции.

— Это… тебя останавливает уйти?

Прямота его вопроса застала меня врасплох.

— Долг. — Коротко ответила я и скрестила руки на груди, чувствуя как вечерняя прохлада пробирается под кожу.

— Если бы мы были друзьями, — сказал он тише, — знаешь, что бы я посоветовал? Составить список. «За» и «против» — на бумаге. Чтобы увидеть разницу между долгом и жалостью. Но это пока не мое дело.

— Пока? — я провела языком по пересохшим губам. — То есть… есть шанс, что станем?

— Решим.

Впервые за долгие годы кто-то говорил со мной не как с функцией «жена» или «сотрудник». Он говорил как с равным по несчастью. И его слова обжигали больнее, чем холод Виталия. Потому что в них была та самая правда, от которой я так долго бежала.

Фонтан взметнулся ввысь фиолетовым столбом, рассыпаясь алмазной пылью, что на миг застыла в воздухе, прежде чем исчезнуть. Мы стояли, слушая его шум, и тишина между нами была громче любого слова.

Его мизинец коснулся моего. Тепло. Легко, почти случайно. Затем его ладонь накрыла мою — не сжимая, просто укрывая от ночной прохлады. Это было не сплетение пальцев, а молчаливый договор. Двух солдат, нашедших друг в друге тыл.

Он проводил меня до угла. Перед тем как расстаться, его рука на мгновение легла мне на спину — лёгкое, почти невесомое прикосновение, которое прожигало сильнее любых объятий.

Дверь дома отворилась с тихим, предательским щелчком. В прихожей пахло старым маслом и тоской. Я сняла туфли, поставила их в ряд, выстраивая последний оплот порядка перед хаосом.

В спальне он лежал, отвернувшись к стене. Дышал слишком ровно для спящего. Я положила часы на тумбочку. Щелчок браслета прозвучал как холостой выстрел.

Лежа под одеялом, я смотрела в потолок, чувствуя, как ледяная простыня высасывает из тела последнее тепло. Его спина была бетонным берегом, от которого меня уже отнесло течением.

— С кем была?

— С Виктором. — Я бросила имя в темноту, как вызов, и спрятала руку под одеяло, вспомнив тепло коллеги.

— Новенький? — в его голосе скользнула тень собственничества.

— Да.

— Почему на телефон не отвечала? — он повернулся на бок и я ощутила ожидание моего оправдания, чтобы снова почувствовать себя правым.

— Разрядился. — Ложь далась неестественно легко, удивив меня. — Ты же помнишь, он не держит заряд.

Он ждал. Тишина сгущалась, как кровь на ране.

— Ничего не хочешь рассказать? — он глубоко вздохнул, и этот вздох был полон театрального страдания.

— Нет. А ты?

Последовал укол. Слабый, не точный:

— Я не задерживаюсь после работы до трёх ночи.

— Так у тебя и работы нет. — Ответный удар. Быстрый, безжалостный. Я сама испугалась своей жестокости.

Больше ни слова. Я отвернулась.

В ушах стоял шум фонтана, а на ладони горел след его прикосновения.

Чувство накрыло меня с головой, как волна, и потащило прочь. Прочь от бетонной коробки, озябшей постели, мёртвого молчания.

~

Утро началось не с будильника, а с тихого уведомления в телефоне: «Кредит полностью погашен». Цифра ноль смотрела на меня с экрана бездушным, но желанным взглядом. Это была последняя нить, связывавшая меня с той реальностью — с белизной больничных стен, въевшимся в ноздри химическим запахом и плоскими, как монеты, глазами врачей.

Облегчение разлилось по венам — густое, как сироп. Достаточное сладкое, чтобы крепко заваренный чёрный чай показался вкуснее.

Вот уже сколько лет этот крепкий чай — мой личный дозор. Напоминание: сначала расплатись со всеми долгами, а уж потом пируй. А пока… Как говаривала бабушка: «он хоть и горький, да не горчее того, что судьба подносит».

Шнуровка платья запуталась и волосы скользнули по спине напомнив легкое прикосновение Виктора.

И что он только у меня в голове, гнездо свил что ли?

Раздражённо вздохнув, я села на диван. Я провела с ним весь вечер и часть ночи, а рассказать Кириллу было решительно нечего.

Потянулась за чашкой, и краем глаза поймала всплывшее уведомление: «Ну и как тогда?» От Олега.

Словно лёгкий щелчок по больному нерву.

Отравляющее любопытство кольнуло под ребро. Я сделала глоток чая, обжигая язык, и движением, полным странной, мазохистской жажды, открыла чат.

Олег: «Ну и как тогда?»

Вит: «Да хрен его знает. Она на развод подавать собралась.»

Олег: «Держись, братан. Может, еще поговорить? Выяснить, чего она хочет?»

Пауза, которая тянулась вечностью. И потом — не слова, а лезвия.

Вит: «О чем? Я ее в глаза видеть не могу. Не потому что ненавижу. А потому что вижу в них то, кем я стал. Нищим неудачником, который не смог ни ребенка спасти, ни жену удержать. Она работает, как лошадь, а я… Я даже нормальную работу найти не могу. Она права, я — мусор. И самое ужасное, что я не знаю, как это исправить. Просто нет сил больше. Кончились.»

Я вырубила компьютер. Резко, одним движением. Оборвавшийся гул вентиляторов оглушил меня, будто в уши насыпали раскалённого песка. Это не было жалостью. Не было триумфом. Это была тошнотворная тяжесть чужого падения — вина за саморазрушение, в которое я отказалась последовать. Я смотрела в эту пропасть, зная, что не протяну руку.

«Дура, — прошептала я, с силой проводя ладонью по лицу. — Просто дура».

И офис встретил меня, как встречает строгий родитель провинившегося ребёнка — холодно, с запахом остывшего кофе и пылью, осевшей за ночь на мониторах, подобно пеплу. Без людей это место было скоплением мёртвой техники — бездушных, чёрных саркофагов, хранящих тайны вроде той, что я только что прочитала дома. Но это был мой саркофаг. И сегодня его стерильный холод был мне роднее духоты чужой квартиры.

— В восемь утра ты можешь до кого-то дозвониться? — Разрезал тишину голос за спиной. Я обернулась. Саша.

— Многие уже в пути, стоят в пробках. В это время они чаще берут трубку.

Он лениво опустился в кресло рядом. Я инстинктивно отстранилась.

— Знаешь, я за тобой наблюдаю, — произнёс он негромко, обжигая словами нервы.

— И что же ты видишь? — спросила я, сама удивляясь своему спокойствию.

— Вижу, как старательно ты вписываешься. Особенно — в компанию моего брата.

В воздухе повисло тягучее, невысказанное обвинение. Я упёрлась взглядом в экран, силясь разглядеть в расписании хоть какой-то смысл.

— Кирилл — приятный собеседник и блестящий профессионал. Мне есть чему у него поучиться.

— О, да, — прошептал он, наклоняясь так близко, что я почувствовала терпкую волну его кислого парфюма. — Он тебя многому научит. Только смотри, не переучись.

Слова стекали с его губ ядовитой патокой.

— Саша, у тебя есть ко мне претензия? Говори прямо.

Он отпрянул с комическим ужасом, подобно отброшенному щенку.

— Помилуй, какие претензии? Я просто беспокоюсь. Ты так легко сошлась с Кириллом… Боюсь, ты питаешь иллюзии. Решишь, что ты здесь своя, почти член семьи.

Его сладкая, уничижительная нежность ошпарила меня. Это было не беспокойство — это была демаркация. Чужачка.

— Мои иллюзии — моя личная территория, — я сделала движение, чтобы встать, но он оставался неподвижным, продолжая блокировать меня в кресле. — А сейчас мне нужно работать.

— Разумеется, работай, — наконец поднялся он, окидывая меня оценивающим взглядом.

Тревога, до этого клубящаяся где-то на периферии, сгустилась в плотный комок, когда в дверях колл-центра возник Анатолий Павлович.

— Доброе утро, — сухо бросил он, делая несколько шагов в нашу сторону.

Осанка Саши мгновенно преобразилась, тело наполнилось подобострастной энергией, а лицо расплылось в беззаботной, почти мальчишеской улыбке.

— Доброе!

Анатолий Павлович проигнорировал эту мгновенную метаморфозу.

— Через полчаса — собрание.

Александр вышел, и я впервые за это утро позволила себе выдохнуть.

Спустя полчаса я, с трудом гася внутреннюю дрожь, смотрела на спину начальника стоявшего у окна.

Наш отчёт был закончен, и в кабинете висел лишь унылый бубнёж Александра о планах.

— Саша, — голос отца прозвучал резко, как пощечина. — Две продажи. За три месяца.

Он сказал это спокойно, но каждое слово вжимало Сашу в пол, заставляя сутулиться всё ниже.

— Объясни мне. Объясни, почему твой брат и эта девочка, которая вкалывает как проклятая, пока ты катаешься на машине, которую я тебе купил, показывают результат, а ты — нет? Они — будущее этой компании. А ты? Скажи мне, кто ты?

— Я… я стараюсь, — выдавил Саша, сжимая кулаки до побеления костяшек.

— Стараешься? — Отец коротко фыркнул, откинулся в кресле и смерил его взглядом, полным ледяного презрения. — Старания не оплачиваются. Оплачивается результат. Посмотри на Виктора.

Он кивнул в сторону молчаливого руководителя, стоявшего вполоборота, будто изучая пейзаж на стене. Его отстранённое присутствие было в тот момент самым унизительным. Он был живым воплощением беспристрастной оценки, свидетелем, чья тишина звучала громче любого крика.

— Он приехал из Питера и за неделю сделал то, что ты не смог за три месяца.

Виктор молча и внимательно наблюдал за разбором, медленно поглаживая бороду.

— Я твой сын, — прошептал Саша, и сразу же замолк, осознав уязвимость этих слов.

— Именно потому ты до сих пор здесь, — безжалостно парировал наш руководитель. — Исправляйся. У тебя месяц. Или я найду для тебя место. Там, где ты не сможешь тянуть на дно дело всей моей жизни.

Саша вылетел из кабинета первым, и оглушительный хлопок двери отозвался в тишине взрывом.

— Свободны, — не глядя на нас, отсек Анатолий Павлович, махнув рукой.

День тянулся мучительно, нудно, словно резина, растягивая каждую секунду.

Воздух кофейни ударил в лицо ледяным паром. Словно шагнула в другой мир. Чужой, беззаботный.

За стойкой возилась пухленькая девушка — та самая, с ямочками на щеках. Её взгляд, обычно лучистый и дружелюбный, сегодня был пристальным и печальным. Я потупила глаза, пытаясь стать невидимкой.

— Снова не своя, родная? Сейчас, я знаю, что вам нужно!

Я хотела возразить, сказать, что мне ничего не нужно, что я сама не знаю, что здесь делаю. Но она уже доставала тот самый шоколадный маффин. Тот, на который я всегда смотрю краем глаза, но никогда не решаюсь взять. Слишком уж он походил на праздник, на который меня забыли пригласить.

— За счёт заведения, — подмигнула она, щедро посыпая его корицей. — Только сегодня.

Держа в руках этот тёплый, благоухающий сдобой и грехом комочек, я вдруг почувствовала острую, унизительную волну стыда. Контраст между этим невинным теплом и моей собственной, изголодавшейся по ласке душой, был невыносим. Это было гораздо больнее, чем любое прямое оскорбление.

— Спасибо… — мой голос сорвался на шёпот.

«Триста двадцать рублей. Две пачки лапши. Полчаса моего труда». Пальцы нащупали мелочь в кармане — старая привычка быть готовой к точному расчёту с жизнью. Но сегодня я куплю этот чёртов маффин. Иначе сломаюсь.

Я сунула десерт, завернутый в салфетку, на дно сумки, словно улику, и расплатилась, оставив сумму чуть большую. Взяла кофе и стремительным шагом вышла из заведения, не оглядываясь.

Мне нужно было бежать. Эта доброта обожгла больнее ненависти.

~

Последний луч света погас в мониторе. Я не могла пошевелить руками. Из приоткрытой двери отдела продаж донеслось:

— Он специально это делает! Чтобы меня вышвырнуть! — голос Саши был сдавлен, подобно сжатому тугой петлёй.

— А ты дал ему для этого все основания? — Кирилл ответил устало, и в этой усталости сквозила давняя, костяная усталость скалы, которую годами точит ветер. — Саш, папа не на пустом месте…

— Что папа? — Александр вскрикнул и тут же сбился на шёпот, полный ярости. — Ты что, в глаза долбишься? Ты должен меня прикрыть! Ты обязан!

Слово «обязан» прозвучало как удар хлыстом по голой коже.

Я вышла в коридор. Кирилл стоял спиной, уставившись в чёрное зеркало окна, в его позе читалась такая бездонная усталость, что мне стало больно.

— Обязан, — тихо, словно пепел, выдохнул он. и Непроизвольно потянулся к внутреннему карману пиджака, тому, где хранил их с Сашей детскую фотографию. Но остановился. — Если ты не начнёшь работать, то погубишь нас обоих.

— Так уничтожь его раньше!

Кирилл повернулся и увидел меня.

— Идём. Нам пора.

Саша рванулся на звук.

— А ты чего здесь забыла? — бросил он мне.

Я молча подняла связку запасных ключей, позволив им звякнуть.

— Закройте за собой.

Ребята смаковали сигареты у входа в здание, окутанные сизым дымом и собственными байками, такими же густыми и невесомыми.

Всего через пару часов и наша ватага выплеснулась из бара во двор, как из ведра: шумная, липкая от духоты, и теперь этот двор звенел музыкой и пьяным гоготом, как пустая бутылка.

Я прислонилась к тёплому крылу машины. Холодное пиво обожгло нутро, а вкус груши — приторно-сладкий, как компот из детства — странно контрастировал с тяжестью в конечностях. В метре от меня Алина, заведённой марионеткой, вышагивала круги по асфальту.

— Что значит, позвоню, когда захочу? — она вонзила каблук в трещину, словно пытаясь распороть землю. — Я для тебя вообще ничего не значу?

Её плечо дёрнулось в сухом, злом всхлипе.

— Я не устраиваю истерик! — это прозвучало как заклинание, которому она сама уже не верила. И, отвернувшись, пошла прочь, прижимая телефон к уху плотнее.

Я открыла новую бутылку. Шипение пробки — звук забытья. И увидела его тень.

— Сегодня не будешь плакать? — Виктор стоял рядом, руки в карманах. Его присутствие било током — запретным и желанным.

— Надеюсь, что нет, — сказала я, и улыбка получилась кривой, как треснувшее стекло.

В кармане зажужжал телефон. Я вздохнула. Сдавленно. Виктор молча отошёл, давая пространство, и его тактичность была ещё одним укором всеобщему хаосу.

— У тебя там музыка? — голос Виталия пробился сквозь шум в ушах.

Глаза сами нашли Алину. Она жестикулировала свободной рукой, что-то беззвучно доказывая.

— Да. С ребятами сидим.

— А на меня тебе плевать, да? Я же просил возвращаться раньше.

Под ребрами сжался знакомый комок раздражения. Я поставила бутылку на капот. Стекло глухо стукнуло о металл, словно по гробу.

— Какие-то предложения? — подчёркнуто спокойно спросила я. — Могу приехать домой и поссориться там, раз тебе неудобно на расстоянии.

— Я приеду к тебе. Где ты?

— И зачем ты мне здесь? Чтобы наглядно продемонстрировать, какие мои друзья ублюдки?

— Поговорить надо.

— Говори сейчас.

В трубке — лишь нервное сопение. В глазах помутнело.

— Мы можем с тобой нормально сесть и все обсудить?

Я рассмеялась. Сухо, один раз.

— Я просила тебя об этом разговоре. Ты сказал, что у нас всё нормально. Так вот, Вит, у нас всё нормально. — Произнесла я, чувствуя, как последние мосты догорают у меня за спиной.

— Я жду тебя дома.

Щелчок. Тишина ударила по ушам. Я смотрела на потухший экран, тело налилось тяжестью. Нет, не злость. Истощение, проникшее в самую костную ткань.

Повернулась. Сразу нашла Виктора. Он смотрел на меня, и в его глазах было нечто такое — понимание? жалость? — от чего хотелось либо кричать, либо спрятаться. Или шагнуть к нему, чтобы это молчаливое сочувствие сожгло меня дотла.

— Ещё по одной? — Я ткнула пальцем в свою полупустую бутылку, и палец дрогнул. Вот он, выход. Не думать. Не чувствовать. Не помнить. Проще раствориться в этом шуме, в этой ночи, в чужом сочувственном взгляде. Поверить, хоть на минуту, что этот взгляд — не просто отсвет одиночества в другом одиноком человеке.

— Не думаю, что имею право давать советы, — сказал Виктор.

Но телефон в его кармане снова завибрировал.

— Я подошла ближе, чтобы не кричать, почувствовав исходящий от него жар. Уловила запах его тела: пряный, смешанный с дымом.

— Видимо, сегодня у всех плохой день, — прошептала я ему на ухо.

Он резко убрал телефон в карман.

— Боюсь, тут ты права, — вздохнул он с досадой.

— Дай отгадаю, — я натянула на лицо улыбку, чувствуя, как она трещит по краям. — Тебе нужно куда-то срочно бежать?

Он лишь молча кивнул и ушёл.

Компания редела. С каждым исчезнувшим человеком двор становился больше, пустыннее и холоднее.

— Какие планы? — Дыхание Саши обожгло затылок. Я вздрогнула и отшатнулась.

— Отстань, Саш.

— А я вот думаю… Ты сейчас явно домой к мужу-неудачнику не собираешься. — он наклонился ближе, его голос стал шёпотом. — А у меня дома виски хороший и Кирилл скоро закуску подвезёт. Заглянешь?

Я посмотрела на его лицо — наглое, уверенное. Посмотрела на свою бутылку. Допила остатки, чувствуя, как обманчивая сладость груши провокационно потребовала добавки.

Поднявшийся ветер ударил в лицо — не холодный, а свежий, чистый. Таким же он был в детстве, когда я прибегала с улицы поздно вечером, и бабушка ругалась что я промочила ноги. Этот вечер пах свободой, которая была где-то там, за поворотом. Может, поэтому я и пошла за ним? Потому что даже этот пьяный и опасный ветер был лучше затхлого воздуха моего дома.

— Только недолго, — выдавила я, поднимаясь.

Голова с усилием оторвалась от подушки.

— Эй, спящая красавица. — Мягко толкнул меня в плечо Саша. Дремота спала.

Я вышла, пошатываясь. Немного подождала, смотря куда пойдёт Александр и последовала за ним. Дверь захлопнулась с металлическим эхом.

Мы зашли в однокомнатную квартиру. Он приглушил свет и я села на диван.

— Как ты? — хрипло спросил он, протягивая стакан воды.

— Я перепила… — внутри всё переворачивалось.

— В твоём возрасте обычно умеют пить. — Усмехнулся.

— А Кирилл… когда? — Я попыталась встать, почувствовав неловкость.

— Понятия не имею. Как всегда задерживается.

Саша заставил меня сесть.

— Куда это ты собралась?

— Подожду его на улице. Может быть, станет легче.

Парень встал напротив, не отпуская плечи.

— Погоди, я знаю что тебе точно поможет. — Он резко развернулся и скрылся на кухне.

Я написала Кириллу: «Ты где?» и сунула телефон в сумку.

Саша вернулся с гранёным стаканом. В нём плескалась тёмная жидкость.

— От этого даже мёртвый оживёт.

Я понюхала, не узнавая запах, и отпила. Горькая жидкость обожгла горло.

— Что это?

— Ром. Повысить градус — верный способ вернуться к жизни.

Я отпила и облокотилась на спинку дивана.

Саша как-то нервно ходил по комнате. Задержался, рассматривая меня.

Мой взгляд так же упал на оголённое бедро, обтянутое тугим чулком. Я неуклюже поправила платье и попыталась сесть собраннее, но в этот момент его пальцы впились в волосы и дёрнули. Острая, унизительная боль пронзила череп. Мир сузился до точки: диван, его тяжесть, удушливый запах одеколона.

— Что ты делаешь?

В ответ он грубо прикоснулся губами. Я попыталась оттолкнуть его, но рука повисла в воздухе, слабая, ватная. Саша одёрнул за волосы. Я вскрикнула.

— Че ты ломаешься? — прошипел он, но взгляд его стал странным, стеклянным, будто он обращался не ко мне, а в пустоту за моей спиной. — На бабу… брата променял. — Он впился в меня взглядом, сжав плечи. — Че? Смотришь свысока, а? Как всегда! Ты мне скажи. Вот. Что они в тебе нашли? Кирилл… он…

Злость, которую он копил, глядя, как его брат Кирилл смеётся со мной над капучино, а не с ним над пивом, как раньше, выплеснулась наружу.

Я дёрнулась, пытаясь вывернуться, но моё тело было ватным, предательски слабым. Его рука взметнулась под подол. Холод ладони обжёг кожу. Отчаяние подкатило к горлу. Густое, чёрное. Я перестала бороться. Сознание спряталось глубоко внутрь, оставив снаружи оболочку, куклу. Взгляд зацепился за трещину в потолке. Извилистая, как карта чужой реки. Я поползла по ней, уходя вглубь штукатурки. Мир распался. Звук его хриплого дыхания превратился в отдельный шум ветра. Запах одеколона — в химическую отраву, витающую в воздухе. Там не было кожаного дивана, не было его рук, только ледяной холод штукатурки. Там был только мелкий белый порошок забвения. Я стала этой трещиной. Узкой, немой, неосязаемой. Я — трещина.

— Рот открой, — в его голосе прозвучала фальшивая нежность.

Удар. От неожиданности я жадно задышала, чем он и воспользовался.

— Вот так, молодец, — произнес он с противным придыханием. Вкус его кожи, горечь рома. Я перестала дышать. — Хорошая девочка.

Я не кукла. Я не трещина в потолке. Я живой человек, и ты не смеешь!

Моё тело, преданное мной, приняло решение. Вдруг захотелось… жить? Это был древний, животный бунт. Спазм, поднявшийся из самого подвала существа, вытолкнул из горла конвульсивным выдохом его запах, вкус, горечь и унизительное присутствие.

— Ты что, блять! — он отпрянул, скатился на колени, смотря с остервенением на свои испачканные брюки, на блестящую лужу на полу. — Ещё и шкуру загадила?!

В позвоночнике что-то перещёлкнуло. Древний инстинкт. Когда он снова попытался прижать меня, я впилась ему в руку.

Он взревел, отшатываясь. Его удар отозвался острой, ясной болью. Она вернула меня в тело. Я смотрела на него, на этого человека, стоящего на коленях с безумными глазами.

— Ты меня укусила?! Чокнутая? Ты уволена! Слышишь?

Я поднялась. Ноги подкашивались, но держали.

— Если ты уйдёшь, я уничтожу тебя! Никто в этом городе тебя не возьмёт на работу!

— Надеюсь на это.

Дверь хлопнула. Сердце колотилось. Я сорвалась на бег. В зеркале на меня смотрела незнакомка с растрепанными волосами.

«Сама виновата, — мысленно ругала себя. — Какого чёрта я пьяная пошла домой к мужику? И кому, к чёрту, я пошла?!»

Из-за поворота вынырнула машина Кирилла. Инстинкт сработал раньше мысли — я нырнула в колючие объятия куста. Его машина проехала. В горле встал тугой, непроглоченный спазм.

Саша для него — семья. Кирилл не поверит. Он отшатнётся, как когда-то мать. Я останусь одна.

«Пусть увольняет». — Эта мысль жгла изнутри. — «Хоть что-то делает. Придумает же ведь красивую причину, правдоподобную, как фальшивая купюра».

В магазине задумалась о сигаретном стенде. Нет. Одного отвратительного привкуса сегодня достаточно.

Я прополоскала рот водой и выплюнула. Но гадкое послевкусие въелось в нёбо. Его нельзя было смыть.

Я замерла, закрыв глаза, подставив лицо начавшемуся дождю.

Вспомнился голос: «Не бойся, крошка».

Мне было восемь. В бабушкином фартуке до пят я стояла на табуретке. Дождь так же барабанил, заливая окно.

«Тесто не укусит. Оно чувствует, когда его боятся. Дыши глубже. Вот так. Теперь давай, сама. Ты сильнее чем ты думаешь.»

Её тёплые руки направляли мои, помогая продавить ямку в тесте. Ваниль, тепло печки и её духи «Красная Москва» сплетались в густой, почти осязаемый аромат. В этой ямке позже появится медовое яблочко, но тогда, в тот миг, она была лишь маленьким чудом, созданным моими руками.

Где та девочка, которая верила, что она сильнее теста?

Бабушкин шёпот, прозрачный и стойкий, до сих пор жил под ребром: «Ты сильнее, чем думаешь».

Телефон в руке не отзывался — села зарядка.

Вспомнила о Викторе. Глупость, граничащая с мазохизмом. Два дня знакомства — и уже жду особого отношения? Его вежливость — монета, которую он бросает в нищего, а я принимаю за уникальный дар.

Мне хотелось выдрать это страдание с мясом. Напиться до состояния чёрной дыры, где нет ни прошлого, ни будущего, ни рушащегося брака, ни тяги к чужому мужчине. Стереть себя.

В семнадцать я верила в миф о фениксе. Сгорю — и восстану. Но я не восстаю. Я задыхаюсь в пепле. И все что со мной произошло — только моя вина.

~

Он сидел на крыльце, неподвижный страж.

— Наконец-то соизволила, — его голос был тихим и ровным. В слабом свете окна я разглядела что у его ног разбросаны разорванные листы. При подходе я поняла, что это листы моего старого личного дневника.

Он читал его?

Я прогнала мысли о том, что было бы, если бы я написала туда о влечении к другому мужчине.

И попыталась пройти к двери, не глядя на мужа.

— Пропусти, пожалуйста.

— Это ещё зачем? — он не шевельнулся. — Тебе же, наверное, там, у друзей, уютнее. Здесь тебя никто не ждёт. Разве что счет за хату.

Он говорил моими мыслями из дневника.

— Вит, просто… сегодня был тяжёлый день.

Он поднялся так резко, что я отпрянула, ударившись спиной о косяк.

— Тяжёлый день? — Он прошипел это прямо мне в лицо, и схватил за руку. Кожа зашипела болью как от ожога. — А у меня, выходит, праздник? Я тут один, в этой конуре, с нашими общими призраками! А ты где? Гуляешь?

Он всегда сдерживал эмоции, но сейчас в его глазах бушевало что-то дикое и незнакомое. Он грубо втолкнул меня в дом.

— Так ты решила добить меня окончательно? — Он с силой ткнул себя в грудь. — Тебе не интересно, что у меня тут творится? У тебя совесть сдохла? Я же просил! Немного времени! Я сказал, что у нас всё будет! Тебе обязательно нужно вот так, пинком под зад? Ты хочешь, чтобы я окончательно почувствовал себя дерьмом? Тебе доставляет удовольствие унижать меня?

— Унижать?

Грохот.

Дверца шкафа треснула от его удара. Но я не вздрогнула. Ледяное спокойствие внутри было страшнее любой истерики.

Он оценивающе скользнул взглядом по моей наспех собранной в грубый узел на платье шнуровке, растрёпанным волосам.

— Тебе так не хватает, что пошла по рукам? — его рык был полон отвращения. — Или ты не думала, что я не могу тебя трогать, потому что в глазах у тебя одно лишь уныние? Ты думаешь, я не переживаю? Каждый твой взгляд — ржавый нож в мою спину.

Он думает я добровольно?..

Руки опустились.

Выходит, он даже мысли не допускает о том, что меня могли взять силой?

Холодный пот стекал по спине.

— Ты будешь и дальше ныть о своём несчастье, прикидываясь жертвой?

Пощёчина обожгла щёку. Я подняла глаза. Ярость в его взгляде сменилась паникой. Он смотрел на свою ладонь, не узнавая её.

Любила ли я его когда-то? В том далёком прошлом, где мы были другими людьми?

Я убрала волосы с лица. Поправила хвостик. Ярость угасла, сменившись густым безразличием.

Я вернула лямку сумки на плечо и обошла оцепеневшего мужа. Звук щелчка замка.

Я рухнула на землю, прислонившись спиной к ледяному дереву. «Куда? До зарплаты неделя. Сниму комнату. Уеду…».

Дверь скрипнула. Он не вышел, а опустился по другую сторону и глубоко вздохнул.

— Я понимаю… — его голос пробивался сквозь дерево, глухой и разбитый. — Ты потеряла работу. Мечту. Скучаешь по бабушке… Может, этот переезд был ошибкой. — Он постарался говорить громче, думая, что я могу его не слышать. — Оль, я вижу, ты всё ещё не можешь простить ни меня, ни себя. За ребёнка.

— Не смей! — мой крик разорвал тишину.

Любое упоминание об этом прокручивало нутро через лезвия мясорубки. Не отпускало и не убивало.

Его голос пробился сквозь дверь:

— Почему?

— Помнишь, как мы смеялись? — Он прошептал так тихо, что я еле расслышала. — Над тем, что суп из доширака — это наше фирменное блюдо. Над тем как твоя бабушка отчитывала меня, когда я решил тебя порадовать и запёк курицу, а она углем в противень впилась. — Он сдержанно хохотнул и я улыбнулась. — А ты когда к дому подходила, вызвала пожарников думая, что мы горим. Я уже не помню, когда в последний раз слышал твой смех. Не эту уставшую улыбку, а тот, настоящий, от которого щёки болели… Прости. Прости, что я не смог… не могу… сделать тебя счастливой.

Его слова провалились в пустоту внутри меня.

В горле стоял ком.

Я прислонилась лбом к двери и закрыла глаза. Слёзы текли молча.

— Я не переживу, если мы расстанемся, — вдруг послышалось из-за двери.

— Прости, — выдохнула я и отодвинулась от двери. — Мне нечего тебе на это ответить.

Пауза. А потом — стремительные шаги. Паника сжала всё внутри. Я рванула было вперёд, но он догнал, резко развернул и прижал к холодным прутьям калитки.

— Не уходи… — просипел он, и его объятие было не нежным, а цепким, почти удушающим. — Прошу…

От неожиданности я выронила сумку, безвольно обвиснув в его руках.

Тепло его тела было чужим. Забытым. И внутри не было ни злости, ни любви — лишь огромная, всепоглощающая пустота.

Его объятия стали ещё крепче. Я поняла окончательно: я не чувствую себя в безопасности. Ни с ним. Нигде.

И с этой правдой теперь предстояло жить. Или выживать.

Я мягко отодвинула мужа и скрылась в ночи.

Ноги несли сами, город проплывал мимо размытым пятном с запахом мокрого асфальта и остывшего металла.

Открыв дверь своим ключом, я рухнула в объятия офиса. Он позволил, зарывшись в пальто, как в кокон, замереть в его утробе.

Ливень размашисто бил по стёклам. Молния проявляла моё отражение — бледное, со ссадиной у виска.

Призрак запаха одеколона и грубых рук резанул память. Саши, Вита. Я проверила ещё раз закрыла ли за собой дверь.

Никто не зайдёт. Я не позволю.

«Прости меня» — прошептала я, обнимая, преданную, себя. — «Я тоже выбираю жить».

Села в кресло, отвернувшись к стене. По ней проскользнул свет фар. И я вдруг рассмеялась — горьким, сдавленным смехом, вспомнив бабушкины глаза, огромные от ужаса и решимости.

Мы тогда вышли на полустанок узнав, что там продают пирожки. Ближайший город был утром только, а есть мне хотелось уже сейчас.

Бабушка успела только расплатиться как мы услышали его: один короткий, но оглушительный стук. Она не думая, рванула меня за руку и побежала так, что я оторвалась от земли, повиснув безвольной куклой. Поезд неумолимо начал перестук, всё быстрее, быстрее, быстрее.

Проводница, цепко повиснув на ручках, кричала: «Сюда! Сюда!»

Бабушка отшвырнула её протянутую руку и с силой подтолкнув меня вверх, выкрикнула: «Держи её!»

Чужие руки впились в меня, зашвырнули в промёрзлый тамбур. Я подорвалась, выискивая за спиной тёти бабушку.

Поезд набирал обороты. Вагон качнула, сбивая с ног.

И тут же, с громким «Ой!», рядом возникла она — вся взъерошенная, с переношенной юбкой. Её глаза, полные не шока, а яростного торжества, вглядывались в темноту, пока дверь с визгом не захлопнулась.

Я кинулась к бабушке, вжимаясь в её мягкое, пахнущее дождем и дорогой тело.

Она опустилась на колени, обняла так, что хрустнули рёбра, и рассмеялась сквозь слёзы: «Кому я тебя оставлю, дурочка? Ну? Чего ты так испугалась?»

Её пальцы, шершавые и нежные, стирали мои слёзы.

А сейчас?

Сейчас единственные объятия, что ждали меня, — это объятия офисного кресла.

Тишина оказалась оглушительной. В ушах — эхо его хрипа: «Я не переживу, если мы расстанемся». Эти слова наполнили меня тяжёлым, токсичным газом, как приговор моей свободе. Я стянула с себя шарф, почувствовав, что задыхаюсь, и швырнула его на стол.

От моего движения мышка дёрнулась. Офис вздрогнул молнией и послал мне единственное утешение, которое мог дать: гул вентиляторов, ровный и безразличный, заполнил тишину. Я поморщилась от яркого света монитора и села, вынырнув из своего уютного кокона.

Поезд есть. А того, кто рванёт меня внутрь — нет.

Продолжение следует…