Посвящается Валере и его трансерфингу,
как бы это слово сейчас и ни звучало.
Ведь важно не слово – идея.
Закрыв за собой дверь, Андрей включил воду, поглядел на свое лицо в зеркале и подумал,
что за последние лет пять оно не то что повзрослело или постарело, а, скорее, потеряло актуальность,
как потеряли ее расклешенные штаны, трансцендентальная медитация и группа «Fleetwood Mac».
В. Пелевин. «Желтая стрела»
В полдень, под выбеленным солнцем, меня впервые уведомили о том, что я умираю. Я был не против пожить еще, но меня, с другой стороны, много что начало вводить в тоску. Третий десяток, и такой же, наверное, цикл. Так что теперь я просто ждал, что мне еще будут говорить.
— Вам осталось недолго. Время, скорее всего, исчисляется днями.
Конечно, днями. Не амперами же.
Он был славный, этот доктор. Я лежал и загорал на очередном юге, до которого я то и дело добираюсь по состоянию своего некрепкого здоровья. Мне прожигало кости на отутюженных морем камнях, от жары муторно кружилась голова,
— Но в вашем состоянии это абсолютно нормально. К нам совсем недавно пришли результаты. Впрочем, отчаиваться рано — нам еще необходимо их проверить.
— Но при этом записать меня в мертвецы.
Я посмотрел на этого вулкан-человека. Лысая голова его потела. Он был одним из тех людей, что носят с собой платки, чтобы утирать лицо. Мне с моей нескладной старческой худобой казалось это странным. Хотя мне многое кажется странным.
— Вы, наверное, сейчас должны сказать о том, что я не должен расстраиваться. Я не расстроен.
И это чистая правда. Дома я слышал, что люди обычно умирают в горах. По крайней мере, просветленные. Никогда не встречался с мертвыми людьми. И был ли я сейчас ближе к просветлению или к смерти, теперь являлось великой тайной курортной глуши.
— Пользуйтесь своим временем с умом.
Я задрал голову. Его пот начал капать на меня, и мне приходилось впитывать все, что от него исходило. Спокойный голос рокотал надо мной, и вместе с пепелящей галькой я чувствовал, как легко мне будет оторваться от всей жизни, что жарила меня уже такое-то и такое-то количество времен.
— Я оставлю Вас подумать. Знайте, что мне очень жаль.
Думать я не умею. Разве что ночью, когда мне ковыряет мозг какая-нибудь история, которую я успел уже забыть. Или человек, голос которого обволакивает мне мозг, но не забирается внутрь. Много у меня уже таких голосов.
Я сожалел, когда умирала бабушка. Но где именно она умирала, что с ней происходило, вспоминала ли она меня — всего этого я не знаю. Если бы она поведала мне о смерти, сейчас все было бы понятнее. Но о том, что ее не стало, по дороге из школы рассказала мне некая знакомая мамы, которая в тот день просто оказалась рядом. И я просто перенял общую манеру. Да, это большое горе.
На похороны меня не взяли. У меня была контрольная.
Что-то подсказало мне, что надо возвращаться. На пляже было хорошо, но слишком долго — долго быть чем-то одним у меня не получается. В зените меня начали раздражать живые люди. Я взял свое махровое полотенце, встал в тапки и зашипел. За два часа они начали плавиться. Вода усмехалась надо мной.
Подниматься надо было по трем почти отвесным рядам ступеней. Идешь, как на физкультуре — ногу тянешь, дыхания никакого, а до следующего пролета приходится прямо-таки убиваться. Кругом людей спасали своей тенью деревья. Ей-богу, не знаю, какие. Даже в дни, когда я не делал ничего, кроме изучения окружающего мира, я не приблизился к ответу, в чем же их природа. В учебниках они лиственные, и большего я не знаю.
В воздухе таились громыхающие громкоговорители. Из них старинным чистым голосом пел Робертино Лоретти. Повсюду, как ни иди, ближе ли, дальше — везде раскидывалась его Ямайка. В Ямайке у всех чистые голоса и бескрайняя молодость. Мы слышим Робертино, и значит, что все, о чем он поет, живет с нами. Надеюсь, что поет он именно об этом. Так мне легче будет умирать, думая, что я слушаю старческую музыку. Ну, сейчас я настроен таким образом.
Огромными шагами через ступеньку я вышел к дороге перед санаторием. Автобан летел вниз и уносился вверх. Я стоял и смотрел на сбитую кошку.
Под ней розовело пятно. Оно даже чуть шипело. Конечно, уходить так — это больно. В фильмах часто такое, что животное, мол, погибло. Компаньон главного героя. Весь фильм вместе. Спасает жизни, борется за хозяина. А потом — машина.
Я перешел дорогу.
Девиз нашего санатория — «Memento vitae». Раньше мне помнить было не о чем, а теперь нечем. Надпись на железножаром стенде истощилась под солнцем. О жизни здесь вспоминать совсем не хочется. А мне теперь приходится вспоминать все то, что я о ней знаю.
— Life… Is a journey…
У него был африканский акцент.
— Not a destination.
И что-то мудро азиатское в познании этого мира. Из песни какой-то. Хорошая строчка, но под ситуацию вроде как и не подходит. Мое приключение, которое я впервые заметил, влюбившись в позабытую уже одноклассницу, теперь должно кончиться без любви вовсе.
«Ничего не было, ничего не будет; все живо здесь и сейчас.»
Сиддхартха. Как вечно ты прав, но как далек от меня. Его мудрость хороша, но таких мудростей еще много. Я и так жив, а если не буду — какое мое дело?
Солнце начало укрываться красным бархатом. Новость о смерти встретила меня поздновато, и мне даже не дали с ней пообедать. Я вспомнил Василия Перова.
И присел в самом центре нашего санатория, в садике, который по пятиконечию оброс пальмами. «Христос в Гефсиманском саду». Его лежачая фигура вызывала у меня первобытный ужас. В Бога мне верить трудно, но мертвый Иисус выше всего на свете. В этом вам признается кто угодно.
Итак, смерти бояться нечего. То, что здесь закончится мое приключение — да так, в общем, и должно быть. Я не сделал много, чтобы сейчас начать за все это хвататься.
Мне стало невыносимо горбиться в этих горящих сандалиях, и я опустил свои ноги в траву. Мне вспомнилось росистое утро в деревне. Бабушка готовит омлет на сковороде с меня ростом, затем я убегаю с друзьями на горку, чтобы вернуться в слезах, сегодня воскресенье, приходиться уезжать чуть ли не днем, а еще я полез в крапиву, и день-другой соседка Римма Ивановна умрет. Я решил позвонить маме.
С мамой у нас не ладилось, но о моей смерти узнать придется всем, так что…
— Да, мам, привет.
У мамы наверняка был какой-то план. Первые пять минут она делилась со мной своими больными коленями, ужасной метеозависимостью и фразами в духе «вот когда меня не будет, тогда…». Обычно я пропускаю все это мимо ушей, но сегодня мне, очевидно, все эти подробности были очень интересны.
— А меня тоже скоро не будет.
— Ты откуда это взял такое? Вон матери седьмой десяток…
— Мне так сказали. Пришли какие-то анализы. Это точно.
Мать чуть-чуть помолчала.
— Господи, сынок…
Я услышал слезы в ее голосе и понял, что хочу бросить трубку. Я даже не подумал, что умирающего могут пожалеть и прособолезновать его до костей. Забыл про эмоции, короче говоря. И они стали меня как-то потихоньку захватывать.
— Куда ж тебе, такому молодому…
У меня в животе резко прокатился холод.
— Что за наказание Господне…
Начался какой-то странный тик. Рука, губы — все начало дергаться и просить об освобождении. Я мог бы их сдержать, наверное, но все во мне просило не останавливаться, нагнетать, НАГНЕТАТЬ!
СКОРО Я УМРУ!
Я не смог особо собраться с мыслями и сказал первое из головы
— Не хочу, чтобы больно было.
Очевидно я не хочу боли. Очевидно жизнь мою не спасти! Может и закончить все побыстрее.
— Сколько же тебе осталось?
Как же там доктор сказал
— Недолго.
Господи!
Нет долга у меня перед белым светом, так пусть возьмут меня, хлопнут в поклоне оземь и изойдусь я по всему миру бесплотным духом и растворюсь!
Понесло меня, и мать со мной завывает:
— Бедный мой сынок, кровинушка моя!
Куда мне умирать? Я же…
НИЧЕГО еще не сделал.
Под рыжими фонарями ночью на улицу начали выходить живые. Я почувствовал, что эмоции захватывают меня сверх меры и мне стало тошно от их количества. Я к такому не привык. Из меня ни крови, ни слез не добьешься.
— Еще ничего не потеряно, слышишь? Они, врачи эти, такое сейчас тебе понаговорят, их только слушай! Им лишь бы деньги трясти с пенсионеров да вот таких, как ты!
— Каких?
И тут мы, одновременно посмотрев куда-то вдаль, поняли, что меня уже можно зачислять в мертвые. Возможно, мама уже подумала о том, в какой момент она будет плакать на похоронах.
Я начал закапываться в голове. («Пока, мам, я позвоню.») Мысли о смерти преследовали меня часто, ни разу при этом мне не угрожая. Вот так же, как дети выбирают суперсилы, я выбирал способ своей кончины. Обычно я защищал какую-то прекрасную незнакомку. И неважно, что во всех иных смыслах моя смерть могла бы показаться глупой. (Порой я думал, что меня в честном бою избивает до смерти один-единственный парень. Крепкий, справедливости ради. Но даже я понимаю, что это как-то стыдно.)
После лекции о безопасности на льду в школе я, разумеется, умираю в глубокой проруби, вытаскивая заледеневшую одноклассницу. А она потом разносит весть о благородном спасителе, который, видимо, разве что не умел ходить по воде.
На моих похоронах то грустно — все сожалеют о моем уходе, вспоминают вещи, которые не успели мне сказать при жизни; то весело — все осознают, какого же весельчака они все-таки потеряли, вспоминают истории, в которых я показал себя ужасно искрометно. И всегда на мою могилу приходит некто. А впрочем, вы уже поняли, кто приходит и какая у Нее тирада. Я же смотрю на всех, всем все прощаю и…
Мне звонит папа. Вот и понеслось уже по всей земле. Перед смертью не наболтаешься. Телефон жжется от долгого вечносолнечного дня. Приходится держать трубку чуть от себя и слышать все через раз.
— Привет, сынок. Мать звонила, но от нее я ничего нормально не узнаю. Ты сам уж объясни, чтэтовсзнач…
Папу плохо слышно, и я восстанавливаю фразы по желанию.
— Я скоро умру и мне очень страшно, привет.
— Это правда?
— Мне так сказали.
— Но как? Ты же здоровый, генетика у тебя вон какая! Быть такого не может!
— Может, папа. Значит, такая жизнь моя хреновая, что пожить не дали. Возраст пришел. Наказание Господне.
— Ты Бога не поминай! Слушай, что тебе отец сейчас скажет.
Всем нам отведено на этой земле времени столько, чтоб н— хватило. И если чувствуешь, что дело твое еще не сделано — бо—. Не выламывай руки, со смертью —. Смерти бояться нечего, она есть —. Встретить ее надо по-мужски, без сожалений и горести. Родителей люби, близких не забывай, и тогда умрешь —. Держись земли этой, которая не у каждого в наше время есть.
А какая у меня земля? Я погладил траву обожженными ступнями. Вот она, что ли? Или там?
Сверчки начали трещать мне в ухо. Где-то вдали, за шумом моря, укрывались люди спокойнее меня. Я начал глохнуть.
— Понял?
— Вроде того.
— И звони чаще, пожалуйста. Набирай со своего, у меня деньги кончаются.
Всегда, когда мне плохо, я стараюсь убежать в природу. Весь этот санаторий — безвылазная природа. Куда же мне бежать теперь?
Я решил вернуться на ступени. В моем дурацком маршруте меня никто не заметил, и я исчез в уже известных неизвестных деревьях.
Вот Лоретти все запомнят молодым. О себе даже я зачастую забываю. Мне очень неудобно, что меня другие ценят больше, чем я. Уверен, что зайди я сейчас в телефон, парочку встревоженных друзей да напишут. И напишут с чистым сердцем, желанием помочь. И, к сожалению, со своим мнением.
Так давно не смотрел в экран, что брызнувший свет ослепил меня. На заставке — такая несвоевременная уже фотография спокойно существующего меня. Сижу на лавочке, по бокам прекрасные мои знакомая и знакомый. Дурацкий пиджак в два размера больше. Щурюсь. Пленка. Счастлив.
Грустно.
«Господи, это что, правда?»
Висит крестом одно сообщение. Чуть не перехожу на уведомление, но в последний момент убираю пальцы. Странная интрига не отвечать людям сразу на такие сообщения съела меня, и я, чтобы выдержать еще, отключился. Мое одиночество было как-то неприлично многолюдно.
Я снова вышел к морю, обойдя всевозможные рестораны. Шурша галькой, я создавал свой ритм, лишь бы только никого не слышать. Я впал в какую-то мелодию и долго шел по берегу в сторону белоглазой луны.
Нога задела какой-то камень. Я очнулся, осмотрел себя, тихо волнующееся море… А больше смотреть некуда — я стою метрах в пятистах от берега, упираясь в вершину какой-то горы. Это и есть камень.
Я когда-то читал про осознанные сны. Странное дело, но будто бы вся прошлая жизнь была именно таким сном — а сейчас я наяву. Вот откуда мне знать, что горы не растут в морях? Где показывали обратное? Вот я вижу — и верю.
Но на всякий случай себя щипну.
Я стою на самой шапке. На ней теснятся малютки-цветы, и мне хочется назвать их анютиными глазками. Я, слава Богу, не задеваю ни одного цветка. Я вообще стою не пойми как.
Моя нога (та, что еще в море) начинает тонуть. Ее прямо-таки утягивает, и казавшаяся мне спокойной толща зажевывает мою обувь. При этом другая нога, горная, не шелохнется вовсе. С каждой секундой меня растягивает все больше, и я уже чуть ли не сижу на шпагате. Вода вдруг вспенивается и начинает подниматься.
Ахилл.
А она не шутит.
Икры.
Куда меня?
Колено.
Спасите меня, анютины глазки!!!
Неведомая рука вдруг хватает мой воротник и бросает меня вместе с ним, уже оторванным, на гору. В полете я боюсь лишь одного — только бы не помять цветов! Вода стреляет мне в живот сильнейшей струей, меня скручивает и я теряюсь.
…
— Эй. Эй, пацан.
Я ощупываю себя — живой. Цел, по всей видимости.
— Здарова, пацан!
Напротив меня в позе лотоса сидит веснушчатый парень. Темно-рыжие волосы, в улыбке маленькая прощелинка. На нем оранжевая безрукавка в сеточку и шорты. Он с явным интересом всматривается в мои ноги.
— Ты как тут оказался?
— Рад бы я знать. Я шел вдоль берега, и…
Я понял, что начал объясняться совсем не с того.
— Вдоль бееерега? Зашибииись!
Его лицо здесь было единственно и значительно. Cидит и улыбается вокруг меня. Оглядевшись, я заметил, что анютины глазки (все-таки пускай будут они) идеально расположились вокруг моего силуэта и будто тянутся ко мне.
— Ты как сюда дошел, а? А?
Его долговязое тело решило потянуться. Очевидно, самому парню было совершенно неинтересно то, что его руки начали тянуться в разные стороны.
— Просто шел… И все. Я где?
— Просто… Ниче и не просто!
Он как будто обиделся на то, что его обитель (а это явно было место для одного человека) потревожил какой-то дохлый старик. А я себя всегда почему-то за старика считаю. Иногда тело даже начинает обижаться и хрустеть коленями.
— Ты преодолел грань реальности, братишка. Накурился?
— Ага, да ну тебя…
Что я говорю? Я как-то незаметно перенимаю его панибратство и свободу общения.
— Вообще я не…
— Да все, угомонись. Тебе че надо тут? Ты тут типа первый. Особенный, понял? Я тебя сюда не трансерфил.
— Не чего?
Он осклабился.
— Да, пацан… А может, и не особенный ты ни хрена. Самка уже есть?
— Девушка (намекнул я ему с нажимом) у меня бы…
Он меня даже дослушивать не стал, вклинился:
— Ясно, короче. Не было у тебя еще ничего. Ну, дело наживное.
Я только щас задумался о том, что мы так-то одного возраста.
— Мы так-то одного возраста!
— Опыт, братишка, он не в возрасте! Вот ты там типа на пару дней старше, да, а трансерфить реальность не умеешь.
— Да что это такое, ты объяснишь наконец?
Я неожиданно для себя по-детски сжал кулаки. Мало того, что дезориентация, так еще и терминами пичкают!
— Вот это как раз очень просто. Красивые цветы, а? (Он задумчиво обнял их взглядом.) Вот я не хочу, чтоб ты на них свои лапти ставил. Вот попробуй, наступи.
Я не совсем понял, как было связано его нехотение с моей безобидной ступней, но под испытующим взглядом медленно занес ногу, и…
Камень. Ужасно гладкий. А цветы по форме моей стопы рисуются, словно обувь древнего племени. Я наступил еще, еще, а цветы все бегают от меня! Я обернулся на пацана, а он уже… Под пальмой?
Так странно видеть зеленющую пальму в этой морской тьме. Луна оставила нас одних, но чуть подглядывает из-за прозрачных облаков. В его смуглое лицо будто фонарик вставили. От него идет какой-то загадочный, едва уловимый свет, то ли желтый, то ли красный.
— Как это…
— Трансерфинг реальности. Это тебе не пожелайка, тут просто так не прокатит. Вот ты бы мог разрушить гармонию этого мира, а я тебе не дал. Тут все зависит от того, как ты по жизни себя ставишь. Вот я и поставил. Стою на этом острове, кайфую. Управляю своей жизнью, короче, на сто процентов. Хотя вот смотрю на тебя и, походу, процентов тут все-таки девяносто девять.
Мне хотелось возмутиться — как, я, один процент? Это я-то? А потом вспомнил, что нахожусь на околовоображаемом острове в голове у какого-то пацана, и спорить с вроде как создателем этой реальности мне расхотелось.
Стоп, создатель? Неужели…
— Ты… Бог, что ли?
Он, по-моему, впервые действительно серьезно посмотрел на меня. Вни-ма-тель-но. ОН?..
— Че? Какой Бог! Я Валера! Тема, конечно, популярная сейчас, атеизм и вот это вот все, я тебя типа уважаю и ваще, ты, короче, с мысли меня сбил!
Он раздухаренно сплюнул в море. Видно, как я теряю последние очки уважения в его глазах, и я поспешил исправиться. Я понял вдруг, что только и делаю, что мешаю сам себе:
— Сорян, забей. Я просто сейчас со всей этой темой пытаюсь разобраться, че куда, вот.
— Это хорошо, что ты разобраться пытаешься. Красссавчик вообще. (Прямо вот кра-ссс-авчик он и говорит.) Но я тут не всемогущий. У меня свои слабости тоже есть, хотя я усиленно борюсь.
Борьбу он, видимо, бросил на том же слове, так как достал парилку и втянулся, играя бровями и небольшими морщинами на лбу. Втянутым же голосом он декламирует:
— Если б я идеальным, я б тут ваще раскрутился жестко. Ну и тебя бы тут не было.
Мы обменялись красноречивыми взглядами. Его лицо расползается в ухмылке.
— Да я угораю, братишка. Вишь, попал же ты сюда! И я делаю из этого логический вывод, что ты, короче, умер.
Чувствую, ветер носится по моим внутренностям. Умер.
Умер.
Так просто.
Короче, умер.
Я пытаюсь собрать всю жалость к себе, все предрассудки, ритуалы, толки, советы, цитаты, литературу, фильмы, воспоминания, ощущения мысли мысли мысли смерть проникает в меня.
Стоп.
— Так я же вот, с тобой разговариваю. Это загробный мир?
— Матрица, блин. Нирвана. Сам че как вообще думаешь?
— Я не знаю. Разве я умею думать вообще.
— Ясно, пацан. Щас я тебе все раскидаю тогда по полочкам, по полюшечкам! Садись и слушай.
Он толкнул меня в воду, и я стукнулся лбом о поверхность. Деревянную поверхность. Валера, видимо, натрансерфил нам лодку.
— Каноэ, пацан. Прыгай.
…
Типичное мужское убеждение «Я умею управлять всем, от самоката до самолета» взыграло во мне внезапно. Я попросил у Валеры весла. Уже через две минуты он их у меня забрал.
– Все, боец, поигрался и хватит. А то мы так никуда не уплывем. За старания молодец, конечно.
Валера сипло засмеялся. Я бы и рад обидеться, да как-то нечем. Он ведь совсем не злой.
– Ну и чё, пришла у тебя мысль в голову?
– Это когда и в какой момент? Когда ты меня головой об лодку шмякнул?
– Ты ваще, короче, вглубь вопроса не смотришь.
Валеру я вроде раздражаю, но он настолько простодушный, что все его слова я принимаю за чистую монету. И ведь действительно, не смотрю.
– Лодка откуда взялась, понял?
– Трансерфинг.
– Во! Молодец!
И радуется он за меня так же искренне. Улыбается хитро, но я бы в своей собственной реальности тоже не строил из себя скромного послушника. Способен ли Бог курить? А если способен – умеет ли делать кольца из дыма? Нет уж, тут все не так просто!
– Ты, наверное, думаешь, что это прям моя реальность или чё-то типа того.
– Ты ещё и мысли читаешь?
– Да не, это по тебе видно. Чисто старичок такой в очереди в поликлинике сидит, офигевает – на какие бабки эту поликлинику поставили, да? А я тебе отвечу, что сам, короче, не знаю ни фига. Догадываюсь! Но не знаю.
Валера под конец задумался. Весла задвигались совсем неспешно, темнеющая гладь воды была легка и податлива.
– Почему ты не можешь заставить весла самим двигаться? Так не работает?
– Это неправильно по законам мироздания, братишка. Весла должен двигать человек, а я лишь дико покорное орудие труда. Но при этом я бы мог, эээ, воде сказать нести лодку быстрее.
– Ну так и?
– Чё и, не хочу я просто! Мне в кайф мускулами работать! Видал, какие банки?
Валера был почти идеально высушен. Не гора мышц, но видно, что на износ ему работать не впервой.
– В качалке хорошо подтянули. Ну и на заводе, когда пахал, тоже руки забивались жесть как.
– Ты на заводе работал?
– Я с завода сюда практически и попал, пацан! Тема такая.
Валера – прекрасный рассказчик. Даже с веслами наперевес он умудрялся жестикулировать, и, несмотря на вечную угрозу ударом по голове, я слушал его с большим удовольствием. Невозможно было подумать, что он сочиняет – шутка ли, такое сочинить…
– С семьёй у меня, короче, странная история. Не выселяли и слава богу. Весь я такой типа хулиган, всех задеваю, неблагополучный ребенок. А родаки и рады поверить, чё про меня говорят. Ну мне такое нафиг не надо, я тут на работку сходил, там, ну и основался на одном металлургическом. На каком, тебе знать не надо. Суть в том, что работа там была жопа полная. Десять часов, домой, спать, на завод, домой, спать, качалка, пивка с пацанами, ну и так по кругу. Попал в типичную жизнь работяги, и поначалу даже вкатывало, взрослый дофига какой вон. Но уже через год понял, что вывозить перестаю. Начались у меня мутные дела, пацан, и я ими не горжусь. И вот я, весной дело было, мотаю удочки и отправляюсь по морям вожатым работать. В первую очередь, если честно, ловить самок. Естество зовёт, все такое. Ну, там-сям, проехал я все побережье, где-то получалось на бережку лежать, где-то с рацией ходить заставляли, с начальством срался, увольняли почти пару раз. Как раз-таки в лагере с вот такими пейзажами вокруг я один раз и отработал. (На этих словах Валера закрутил веслом, как вертолет, и я еле успел пригнуть голову.) И оттуда не уехал.
Я подумал о том, что у меня, наверное, не такая уж и плохая судьба.
Валера бросил весла. Мы очутились в полной тишине. Голос Валеры стал звонко отбиваться от каких-то невидимых стенок и, как колонка на дискотеке, отдавать прямо в живот:
– Нафиг мне обратно? Я задумался об этом под конец смены и понял, что потерял ориентир, короче. Работа не моя, друзья не мои. Да и ваще нет никакой возможности себя проявить! Все говорят разное, понимаешь? Одним по кайфу, как я живу, и что я вообще ровный пацан, а другим надо, чтоб я с завода ушел и вышку пошел получать!
И тут я даже не успел
– А Я ЧЕ, ЗНАЮ, ЧТО МНЕ НАДО?
Весло улетело с такой силой, что свист заложил мне уши. Валера вгляделся в мрачнеющую даль, и лицо его забродило. Кисло он тронул воду, посмотрел на меня и сказал:
– Вот я и остался, типа помедитировать. Рано мне обратно. Пока внутри себя не пойму чё-то, мне там делать нечего. Тут – гармония, а там – хермония.
Мне вдруг резко захотелось сфотографировать это место. Хотя объектив наводить не на что, но память, память какая! Да какая разница, вещей с собой у меня…
Фотоаппарат. «Полароид», моментальная печать. Потёртый, но дело свое знает. У кого-то из знакомых такой был.
– Братишка, ты откуда его взял?
– Не знаю… Подумал, и…
– Натранссерфил! Ну, красавчик ты! Поздравляю от всей души!
Валера преподнес мне букет – разумеется, это были анютины глазки. Снова они улыбались мне. Я, конечно, в долгу не остался, и выдал ему точно такой же букет в ответ. Мы смотрелись странновато, наверное. Но кто ж видит?
– Попозируй мне, Валер!
– А нафиг тебе не сходить?
– Не жми! Память!
– Да ты, может, помер, а он фоткать!
– Помер и помер, вставай давай!
Долго он прилизывается. Выбирает позу. Думал снова сесть под пальму, да лень стало.
Он решился.
– Все, готов.
Раздался щелк, и во вспышке я увидел изображающего мертвеца (и еле сдерживающего смех) Валеру с букетом на груди, а сзади него, видимо, Стикс и никак не меньше. Эх, широка река!
– Валера, нам обязательно надо встретиться Там.
– А куда денемся, свидимся. Э, стопэ, ты обратно засобирался уже?
Валера как-то очень грустно вдруг на меня глянул. Сгорбился. И, наверное, только сейчас до меня дошел смысл его недавнего монолога.
– А разве можно иначе? Я тебе правда сожалею, Валер. Послушав тебя, я понял, что все мои проблемы, так или иначе – моих мозгов дело. В твоих обстоятельствах я бы давно руки опустил, а ты…
Тут я сдунул челку и с улыбкой говорю:
– Ты – красавчик, Валера. Если тебе, прикинь, эта реальность по плечу, то, может, уже и обратно пора? А?
– Да не по плечу нифига! Видишь, все такой же я злой, нескладный, плююсь, и дохера чего ещё!
– Ну тут же не исправительная колония!
Я впервые, по-моему, за все пребывание здесь сказал что-то громче, чем Валера. Стыдно.
– Ты пробьешься. Да, ты, может быть, чуть-чуть злой. Плюешься.
– Ну спасибо!
– Но в этом и есть твоя суть! Ты сам так не думаешь? Если ты для себя исправился, так оно, может, и есть суть всего этого?
Я указал ему на место, которое он создал. Красивое, но не видать ни зги. Не видишь, а чувствуешь, что красиво, и где-то там, куда улетело несчастное весло, оно приземлилось на красивейший остров, не задев ни одного цветка.
– Я тебя ваще не понимаю. Ты здесь, ну, где-то полдня. За это время ты припёрся ко мне, научился транссерфингу, а теперь ещё и меня учишь. Все должно было быть наоборот!
– Ну вот не получается так в жизни иногда! Перезагрузился я тут, мне перестали про смерть болтать каждые пять минут, и уже оно, знаешь, как-то молодо-зелено получается!
– С такими фразами ты все ещё старпер.
– С таким упрямством ты все ещё здесь!
Я перебрался на его часть лодки. Он все никак не смотрит мне в глаза.
– Ну? Чего отсиживаться? Я тут помолодел чуток, ты постарел, но оно, может, так и надо? У тебя же так много всего.
Валера осторожно поднял голову и начал осматриваться. Луна снова сияла нам, и на ней, казалось, был виден каждый кратер. Лодка ароматно пахла смолой. Вдали теперь угадывается одинокая пальма, которую, казалось, все уже забыли. Никто не мешает Валере.
Он смотрит на себя. Сжимает пальцы в кулак, пробует коричневатые мозоли. Волосы, как ни причесывай, все так же непослушны. Ноги все тянутся, тянутся, и в лодке их еле уместишь. Майка эта оранжевая, сланцы. Никто не мешает.
Он смотрит на меня. Я ему всё-таки понравился. Отдаленно напоминающий, но вообще-то совсем другой – я. Я хлопаю его по плечу.
Лодка резко развернулась на сто восемьдесят и помчалась во весь дух. Меня откинуло на корму. Куда?
– Видишь, вода несёт, а не лодка плывет. Совсем другое дело.
– Куда несёт?
– А куда можно ещё нестись в море? К берегу, конечно.
– А он тут есть?
Все это время?..
– Наверное. Тут я уже не уверен.
Лодку качнуло, и меня окатило волной.
– Смотри, куда рулишь, ты!
– А это не я уже.
Валера пожал плечами. Не я, и все тут.
– Что значит уже?
– Не моя уже территория, видимо. Я вот её как пустил, так она до куда-то доплывет. А дальше мы уже сами. Так что держись.
Тряхнуло ещё раз. Вот надо же было ему выкидывать это весло, а!
Море изменилось. От глубоко черного оно начало меняться к зелёному, и его начало мутить. Огромными волнами нас поднимает на пять, шесть метров вверх, все гремит, но не роняет вниз, нет, несет вперёд! Водорослей в нашей лодке вдруг теперь столько, что чуть ли не в рот уже лезет.
А на носу отважным адмиралом стоит Валера. Капли хлещут его наотмашь, а он все стоит и смотрит.
– ВАЛЕРА, ТЫ С УМА СОШЕЛ? УЙДИ ОТТУДА!
Последнее, что я услышал, еле-еле сказанное, но дошедшее от и до:
– Не уйду.
Где-то здесь волна опустила нас вниз, только чтобы через секунду ужасным кувырком швырнуть меня за борт, и зарыть на метр вглубь мокрого песка.
…
– Эй. Эй, пацан.
Грубые мужские руки переворачивают меня навзничь и дают воды.
– Ты зачем в шторм плавать поперся? Жить надоело?
– Нет, жить не надоело.
Резко встаю, отряхиваюсь. Наверное, часов шесть утра. Недовольное лицо какого-то мужика под пятьдесят ясно даёт мне понять, что мне тут не рады. Смотрю на жилет – ну точно, не рады. Тоже мне, спасатель.
Как и полагается после шторма, в море абсолютный штиль. В кои-то веки оно синее. Урчит, довольное. Все ему по душе. Здесь ему никто не указ. Что ж, и с тобой ещё свидимся, бережок. Интересно, как фотобумага воду переносит?
Совсем неважно, сколько я пропутешествовал. Наверное, очень долго. Берег, по доброте душевной, не нагревал песок, и я благополучно дошел до пляжа, где уже струилась у воды галька. Санаторий был наверху. И без чьей-либо помощи я побрел по ступеням – наверх.
Дойдя до номера, я позвонил родителям, ответил на висящее сообщение «Не смогу, мне неудобно», включил на полную громкость свою любимую «Ямайку» и на какое-то время самостоятельно отменил свою смерть.
