Последняя ступенька

Марта куда-то пронзительно вглядывалась из широко открытого окна, свесившись из него, надев очки, да настолько опасно высовывалась из оконного проема, что Лидия, служительница дома престарелых в маленьком германском городке, даже загадала: выпадет эта старая дура или нет?
Пятничный день шел к концу, никого кроме нее и старухи не было в небольшом холле, никто не мог обвинить Лидию в том, что не усмотрела за Мартой. Такое бывает редко, но бывает: хотя правила немецкие все же строги и прописаны до мелочей, за всем не углядеть, как известно. Судьба Марты мало беспокоила Лидию, тем более, что и родственников у той почти нет, не считая дочери, живущей где-то в Америке, навещающей мать раз в три года. В часы своих кратких визитов, виновато пряча глаза, Ингрид торопливо совала чаевые сиделкам, оправдывающимся тоном что-то бормотала про занятость, про детей, за которыми не уследишь, если только оставишь их малое время без присмотра.
А муж Марты давно умер.
То есть, старуха жила уже практически одна на этом свете.
Лидия Куц не столь давно приехала в Германию как российская немка, закончила курсы «пфлегерин», то есть тех, кто занимается уходом за стариками в домах престарелых.
Моет их. Вытирает задницы. Кормит лежачих, если это необходимо. Делает уколы, выдает таблетки. И прочие, полезные и необходимые в таких случаях манипуляции.
В общем, та еще работка. Но выбора у переселенки Лидии особо и не было: либо сюда, либо курсы кассирш, выбрала уход за престарелыми. Тогда он показался ей благороднее, чем работа за кассой. Честно говоря, причина все же банальней: с детства страдала невнимательностью, работа с деньгами страшила, перспектива быть обманутой и возмещать недостачу из своего кармана пугала. Потому и выбрала курсы ухода за стариками.
Впрочем, сиделка Лидия, будучи весьма корпулентной, старалась не перегружать себя излишними телодвижениями, делала свою работу только тогда, когда ее нельзя избежать. Или по приказу начальства.
Внезапно Марта отпрянула от окна и, свалившись в ближайшее кресло, горько зарыдала. С подвыванием, со спазмами. С задержкой дыхания. Лидия встрепенулась, подумала, что старуха задохнулась, но та, несколько секунд спустя, шумно втянула в себя воздух.
Старые люди, обитатели подобных заведений, плачут часто.
Но не Марта, даже на кладбище, у могилы мужа улыбалась, сидела и весело говорила что-то камню, будучи вполне адекватной и вменяемой.
Что углядела в окне эта малоподвижная женщина оставалось непонятным, тем более, что фрау Зайферт имела завидное психическое здоровье, то есть, не выжила из ума, подобно большинству, когда его, большинство, завоевала болезнь, обыкновенно именуемая «альцгеймер». Казалось, самая долгоживущая обитательница богоугодного заведения ни в коей мере не подвержена старческому слабоумию, наоборот, часто смеялась, шутила, да и шутки ее весьма глубоки, даже врачи весело хохотали, когда Марта рассказывала им какой-нибудь смешной случай.
Согласитесь, хороший юмор ― доказательство совсем другой «болезни»: радости жизни.
Она попала сюда через девять лет после смерти мужа, будучи семидесятипятилетней: тогда стали отказывать ноги, из рук все валилось и социальные службы решили, что ей никак невозможно далее существовать одиноко в своем доме, да она и сама это понимала…
Шестнадцать лет уже Марта жила в доме престарелых и все никак не хотел прибирать ее господь.
Лидия, увидев рыдающую старуху, даже подскочила к другому окну посмотреть: что же так расстроило ее?
Не было ничего особенного: четверо рабочих укладывали на цементный раствор плиты, делая ступеньки, спуск с пригорка, кладбище располагалось на небольшой высоте.
Лидия уже несколько дней в часы своей службы краем глаза, но особо и не всматриваясь, наблюдала за строительством лестницы, стоя с сигаретой у открытого окна.
Ступеньки получались какими-то неправильными: плиты очень тяжелые, толстые, но разной длины и ширины, хотя и выглядели подобными.
Когда недоставало какой-то части, рабочие отпиливали специальной громадной пилой кусок камня нужного размера и подкладывали на цементную подушку.
Станок противно и громко визжал, надрывал душу своим воем, от диска мощной пилы сыпались искры и каменные крошки.
Дом престарелых располагался прямо напротив кладбища.
В этом чувствовалась какая-то зловещая ухмылка судьбы, впрочем, вероятно, так и было задумано начальством, дабы из стариковского последнего прибежища далеко не таскать тех, кто окончил свой земной путь.
Лидия всматривалась в оконную картинку, не обнаружив ничего, что могло так сильно повлиять на настроение Марты.
Хотя что-то не так… Оставалось легкое недоумение. Вглядевшись, обнаружила, что и цвет плит, что притащили рабочие, и размеры странные, а потом что-то похолодело внутри: это были могильные плиты.
Рабочие укладывали их в качестве ступенек.
В Германии есть правило: если могильный участок не оплачивается пятнадцать лет, нет людей, коих можно было бы обязать платить взносы по благоустройству, охране и прочему, то могила уничтожается, памятный камень сносится и передается на нужды общины, кости покойников, захороненных на этом участке забирает специальная служба и сжигает останки в крематории.
Вот утилизацией каменных плит как раз и занималась бригада рабочих. Вероятно, община решила и далее благоустраивать местное кладбище, используя ненужные и бесхозные уже надгробные плиты как жесткое крепление грунта.
Для ступенек.
Седой бригадир с пивным пузом долго и тщательно проверял всё электронным прибором: уровнем горизонтальности.
Рабочие потом тщательно вычищали плиты, накладывая сверху тонкий слой битума и покрывая последним слоем: обычной тротуарной плиткой. Хотя и очень приличной: со специальным рельефом, дабы не было скользко в зимнее время.
Нижняя часть этих ступенек уже построена и ограждена лентой. Один из работяг, напевая что-то по-польски, электрической машиной чистил битумные швы. Выглядело красиво: темно-коричневые плитки и черные швы.
«Но чему так печалится эта старая дура, Марта Зайферт?» – возник все же вопрос у Лидии.
Она попыталась успокоить старуху, но та не реагировала ни на что, только плакала, всхлипывала, отрешенно глядя куда-то размытым взором.
Колокол на башне католической кирхи пробил пять раз, рабочие как-то разом собрались и быстро покинули кладбище, о чем-то шутливо переговариваясь по-польски, всхохатывая над своими шутками.
Муж Марты, Манфред Зайферт воевал, будучи еще мальцом в сорок пятом, но наци брали защищать фатерланд всех, кто мог держать оружие, исключения существовали только для своих. Для наци.
Юный воин же подходил под категорию «остальные», его ранило в ногу при бомбежке, налете американской авиации. Рана была серьезная, хотя все обошлось, остался жив, только вот хромал до конца своих дней: хирург удалил часть кости, одна нога стала короче другой. Неравномерные ноги не отпугнули юную Марту, она с восхищением смотрела на сияющего красавца, именно таким своего мужа и представляла.
И правда: при чем тут нога?
Тогда, на вечеринке и решила: он будет мой!
Как в воду глядела.
Родилась Ингрид, Манфред как-то непомерно буйно радовался, относясь к жене как к богине, восторгался комочку их общей плоти. Занимался дочкой все свободное время, иногда давал Марте советы, вычитанные в умных книжках про новорожденных, о которых мамочка и не подозревала. Стирал пеленки, гулял с Ингрид, всегда защищал ее от матери, если дочкенька шалила или что-то разбивала.
Но больше рожать Марта уже не смогла, сильно переживала по этому поводу, а муж был настолько добр и обходителен, что всегда старался избавить ее от чувства вины:
– Марта! Ты уже сделала для мира и для меня подарок! Лучший для меня подарок! Без нашей доченьки жизнь была скучной и бессмысленной. Ты – все, что у меня есть… Ты и Ингрид!
Жизнь была нелегкой, приходилось все зарабатывать своим горбом, Манфред выучился и стал инженером в фирме, что строила авиационные ангары. Марта сначала оставалась дома, но с подросшей Ингрид появились амбиции, получила профессию лесных дел мастера, обустраивала немецкие леса, работала в заказнике, где выращивали саженцы, их потом вкапывали на проблемные участки лесного хозяйства округа.
Несмотря на хромоту, муж двигался проворно, они часто гуляли по улице или по лесу, держась за руки подобно тому, как дети держат ладошками друг друга. Манфред обладал потрясающим чувством юмора, Марте с ним никогда не было скучно. А еще у него был пунктик: любил цветы, красные розы. Часто приносил, приходя с работы, бережно обрезал, ставил в вазу в спальне. Марту это забавляло, она относилась к цветам не столь романтично, но с нежностью любила наблюдать как ее Мани смотрит на свои обожаемые красные розы. Даже жену так называл, – розой. Шутя говорил ей:
– Дорогая, я уже совсем запутался, тебя Мартой зовут или Розой?
За всю их совместную жизнь ни разу не повысил на Марту голоса. Даже когда был раздражен ― просто уходил, не желая портить отношения.
Никогда не смотрел на других женщин, для него существовала только Марта.
В каком-то смысле это был идеальный муж, Марте повезло тогда, в пятидесятые.
Но маленький осколок снаряда, разорвавший Манфреду берцовую кость, остался незамеченным хирургом, да так и застрял на долгие годы в голени. Со старением организма, снижением защитных сил осколок дал осложнения, а потом и опухоль образовалась. Врачи боролись, но тщетно. Манфред умер.
Незадолго перед смертью сказал своей Марте:
― Если бы еще раз родился, то женился бы снова только на тебе. Только на тебе. Ты лучшее, что было в этой жизни. Знай это.
Марта тотчас же заревела, но Манфред засмеялся сквозь боль, говоря, что любящие друг друга супруги обязательно встретятся в другой жизни, после смерти, и что эта жизнь была только проверкой, и что там, в загробном мире начнется их настоящая жизнь, вечная жизнь бесплотных существ. Призывал ее не плакать, а только радоваться предстоящей встрече. Там.
Заказала надгробную плиту своему Манфреду. Обсуждала проект с Ингрид, долго делали, наконец установили.
В верхней части белого мраморного надгробия была вделана красная роза из обломка итальянского мрамора.
Красный мраморный кусок вместе с пересылкой вышел очень дорого, но стоил того: рисунок камня на срезе выглядел столь затейливо, что повторял лепестки розы, выходило волшебно.
Впервые пришедшие посетители кладбища, завороженно смотрели на розу, она была нереально прекрасной на белом полированном камне.
Искусство бывает не только в музеях, оно часть нашей жизни, надо только пристальней смотреть по сторонам.
Первые месяцы Марта часто приходила на могилу мужа, потом все реже и реже: суставы такая вещь, что с ней не поспоришь.
Исправно платила взносы на кладбище, пенсия прилична.
Когда встал вопрос о доме престарелых, первым делом поинтересовалась в этой службе: как будет обстоять с кладбищенскими взносами? Ведь и ее должны будут похоронить рядом с Манфредом!
А как же?! Она хочет лежать со своим Мани!
Сотрудник ведомства заверил ее, что поскольку их дом и оставшееся имущество, равно как и и пенсия отошли к дому престарелых, то и все необходимые отчисления будет делать руководство этого дома в течение еще ста лет.
Марте и не нужно больше.
Сто лет достаточно.
Да и что такое сто лет по сравнению с обещанным Манфредом бесконечным блаженством их предстоящей загробной жизни?
Но произошло крайне неприятное недоразумение: тогда еще, в самом начале, руководство этого частного дома престарелых, которое, конечно же, обязали выплачивать за Марту кладбищенские платежи, допустило много просчетов и денег на содержание перестало хватать.
Словом, проворовалось руководство.
Дело по-тихому спустили на тормозах, директора посадили на пару лет, государство возместило недостачу и все стало прекрасно при новом руководстве, только вот об оплате именно могилы Манфреда Зайферта забыли в суете. Вероятно, сочли ошибкой долгий срок жизни Марты в стариковском доме, посчитав, что так много тут не живут.
Красную розу на белом мраморе и углядела чуть не выпавшая из окна старуха, когда надгробную плиту ее Мани притащили к укладке лестницы.
Утром следующего дня Марту в невменяемом состоянии нашли рабочие на еще не построенных до конца ступеньках, осталась лишь одна неуложенная плита с красной розой и надписью «Манфред Зайферт. Покойся с миром». Вокруг розы стояли песочные куличики, в них были воткнуты веточки, Марта что-то пела, улыбалась, кричала:
― Манфред! Прими таблетку, ты забыл! И найди Ингрид, пора ужинать!
Старуха прожила потом недолго, но до самого конца была весела и приветлива. Даже когда ее нужно было срочно вымыть, улыбалась, уставившись куда-то рассеянным взглядом, ласково разговаривала с каким-то, только ей известным собеседником.
Прилетевшую из Бостона дочь не узнала, долго всматривалась, даже высунула язык от недоумения, потом сердито отвернулась.
Это было ее единственное плохое настроение за последние четыре недели.

Нет комментариев

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

-->

СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ

Вы можете отправить нам свои посты и статьи, если хотите стать нашими авторами

Sending

Введите данные:

или    

Forgot your details?

Create Account

X