Вечный источник, или Преодоление жестокости (часть 2)

ГЛАВА ВТОРАЯ

 

1

 

За окном кричали:

— Быстрее!

Это слово «быстрее!» целый день билось в уши и наконец дошло до Сони: чего-то все сильно боятся и хотят сбежать от этого «чего-то»!

Папа исчез. Почти сразу поезд дёрнулся и пополз. Было непонятно, едет он или нет.

Кругом кричали: «Бе­жим, как зайцы», «пытает изверг лю­дей», «сколько людей пешком уходит», «детей стреляют…».

Чтобы не слышать ни крика, ни плача, чтобы поскорее позабыть о том, что они остались без папы, Соня уткнулась маме в колени, но ни от чего не спряталась. К тому же сильно болела голова и хотелось плакать. Соня села.

— Мама, расскажи сказку. С хорошим концом.

Мама с ужасом смотрела мимо Сони.

Соня не понимала, что такое «изверг пытает людей», что такое «детей стре­ляют», но её словно током дёргало от каждой фразы, как было однажды, когда случайно она коснулась маленького оголённого проводка. И было холодно. И хотелось в уборную.

Поезд пробирался по Подмосковью ощупью, полз, как когда-то они с мамой сквозь высокую траву и клевер медленно ползли к «замку с феями» — заброшенному, развалившемуся домишке на берегу озера.

— Мама! — Соня полезла к маме на колени. — Ты сама учила, когда холодно, представлять себе солнце, когда больно, представлять, что не больно. Я без тебя не умею. Ведь я у тебя осталась, ты должна заботиться обо мне. Мама, слышишь? Мама, мама! — Изо всех сил Соня затрясла её, и из маминых глаз стал выходить ужас, взгляд прояснился. — Ты как царевна в «Семи богатырях», спала, спала и проснулась. Расскажи сказку!

Мама крепко прижала к себе Соню, закачала её как маленькую.

— Не бойся, всё будет хорошо. Мы приедем с тобой в город Казань и станем ждать писем от папы и Роди. А потом кончится война, папа с Родей за нами приедут, и мы снова будем вместе, навсегда. Ты только не бойся, — говорила мама своим обычным голосом. — Сказку? Ты хочешь сказку…

Посреди плачущих, спящих, беспрерывно говорящих лю­дей они с мамой стали волшебным островом. Он может плавать и летать. Живут на острове одни дети. Труд на нём не трудный, а волшебный: включишь один аппарат, и пожалуйста — ботинки, включишь другой — платье, еда выскакивает готовая. И арифметике учат легко: на экранах по­казывают, как едут навстречу друг другу машины, как наполняются бассейны водой. В каждой комнате — огромный экран. Включается, выключается самостоятельно — слушает ответы детей. Нету двоечников, одни отличники на острове. И все дети — добрые, никто никого не обижает, сильные оберегают слабых, не нуж­но никому друг с другом воевать, никто не хочет ничего чужого, потому что всё у всех есть. Ни злобы, ни жестокости, ни зависти.

Поезд набрал скорость. Увозил от падающего дома, от воющих самолётов — от войны увозил.

 

2

 

Люди стали обживаться: ели, укладывались спать. Разговоры угасали.

И только у них с мамой волшебства не прекращаются. А близнецы, мальчик Кра с девочкой Кру, пытаются докопаться до сути этих волшебств. Кто делает бул­ки и платья, выскакивающие из аппаратов? Кто строит дома? Где дети грудные? Кру и Кра даже ночами не спят, ходят по улицам, заглядывают в окна магазинов и столовых. Но ничего не видят. Лишь иногда слышат щелчки — так переключаются аппараты, автоматы, приборы.

— Достигнув шестнадцатилетнего возраста, — говорит мама, — дети с острова исчезают.

«Куда?» — хотела спросить Соня, не спросила, боясь спугнуть сказку. Она смотрела на маму не моргая, позабыв о том, что хочет в уборную, о том, что они уехали из дома, о том, что Родя ушёл на фронт, а папа должен победить войну своими испытаниями.

— Чтобы разобраться в жизни на острове, Кру и Кра научились хорошо видеть — могли разглядеть, какого цвета перья и сколько крапинок у птиц, летающих в небе. На­учились с одного взгляда запоминать одежду и внешность мальчиков и девочек, с которыми встречались на улице, на­учились слышать, что делается в соседней комнате. И только став наблюдательными, смогли заметить первую де­­­таль, продвинувшую их, наконец, к разгадке тайны: время от времени автоматы и аппараты заменяются. Следом за этой деталью открылись и другие — ночью маленькие бес­шумные машинки чистят улицы, а самолёты поливают сады и парки. А однажды ночью, в глухой тишине всеобщего сна, услышали едва уловимый гул из-под земли, которого ни за что не уловили бы, если бы не развили свой слух.

Соня затаила дыхание, ей казалось: осмелится она дышать, и мама замолчит. А мама всё равно замолчала.

— Нужно передохнуть, — сказала. Притянула к себе Соню, прижалась холодной щекой к её лицу, защекотала волосами. Сидели так, пока обе не согрелись.

А когда мама отпустила Соню, вернулась война. Громко стучали колеса. Люди спали, ели. Две девушки спрятались от войны в песню: «Как могу, рябина, к другу перебраться…». Шумел огонь в буржуйке. К ней придвинулись вплотную все, кто сумел, и терпели жар, сделавший их малиновыми, терпели пот, тёкший по лицам, смочивший волосы. Белой тряпкой отгорожена «уборная». Туда пошли и Соня с мамой.

С трудом пробираясь между вещами и людь­­ми, Соня думала о том, как не похожа даже её прошлая, радостная, жизнь (о теперешней и говорить нечего) на жизнь Кра и Кру. Родя катал её на лошадках в зоопарке, качал на качелях, мама читала книжки, папа учил строить из конструктора машины, но ни самолётиков, ни экранов, какие есть у Кра и Кру, у Сони не было, и не выскакивали из аппаратов котлеты с книжками, приходилось много трудиться: подметать пол, мыть посуду, стирать, подолгу учить уроки.

Сейчас Соня торопилась делать то, что велела делать ма­ма: ела, переодевалась. А мама из тюков готовила им постель. Нечаянно задела соседа.

— Извините, пожалуйста, — сказала мама.

Сосед был очень стар и худ. Сидел согнувшись в три погибели, точно у него болел живот, и, видно, не заметил, что мама его задела.

— Вот поешьте, — предложила мама ему лепёшку.

Протянул было руку к лепёшке старик, но, встретившись взглядом с Соней, отдёрнул.

— Вам пригодится лишний кусок, — сказал он. — Спасибо.

— Возьмите, — повторила мама. — У нас ещё есть. Я думаю, до вечера купим что-нибудь горячее на станции.

— Бесперспективно. — Старик покачал головой. — За целый час мы проехали самое большее пятнадцать километров… Станцию ждать…

— А мне показалось, гораздо больше, — перебила старика мама. — Мы едем около двух часов. Ешьте, ешьте. А вот воды нет. Только Соне немного. Надеюсь, хоть какая-нибудь пятиминутная остановка будет?!

Старик пожал плечами. Он с жадностью впился в лепёшку бледными дёснами — зубов у него почти не было.

— Зачем я еду? — спросил он, блёклыми глазами глядя на маму. — Помирать нужно дома. Чужое место занимаю. Не хотел, не думал, сопротивлялся всеми силами. Это всё ученики. Они — на запад, а меня отправили на восток, буквально силой втолкнули в вагон. Говорят, я им нужен в университете живой. Зачем еду? Никого у меня, кроме уче­ников, нет, ни на земле, ни под землёй. Молод был, наукой занимался, не женился вовремя. А если смолоду не женился, куда уж?! И вот остался — чужой всем.

— Поедемте с нами, — неожиданно сказала мама. — И вам не одиноко, и нам с Соней не так страшно.

— Ты будешь моим дедушкой, — сказала Соня. Старик ей пришёлся по душе, у него очень доброе лицо. — Есть Дед Мороз, есть Дед Мазай, а мне нравится слово «дедушка». У меня дедушки нет, я тебя буду звать дедушка, хочешь?

Из глаз старика хлынули слёзы. Он неумелым движением стирал их, а они снова лились.

Соня придвинулась к нему, обняла за плечо.

— Не плачь, зачем плачешь? Мы с тобой будем играть в школу. Я тебе задам на дом уроки, а ты — мне. Хочешь? — Она своим платком вытерла лицо старика.

— Оставь его, Соня. Видишь, он ещё больше расстроился. Лучше поешьте, — сказала мама старику, — вот котлета. А я не могу плакать, хочу и не могу. — Мама тяжело вздохнула. — Сына… в тыл… врага.

— Куда? — удивилась Соня. И мама закусила губу.

Старик перестал плакать, положил тощую руку с синими жилами маме на руку.

— Вы… вот что… доскажите вашу сказку… пожалуйста. Мне не терпится узнать продолжение. Я, видите ли, изучаю фольклор, брожу по деревням и сёлам. Вся наша литература стоит на сказках. Такой я не слышал никогда.

— Я же очень тихо, — смутилась мама.

— Как ваши Кра и Кру, я долго развивал слух. Приходилось подслушивать. Одно дело — человек на зрителя работает, на чужого, другое — рассказывает сказку внуку. Так, знаете, научился улавливать едва слышные звуки. — Старик снял свою руку с маминой, погладил Соню по голове. — Интересно, где вы эту сказку выкопали?

— Я сама… — окончательно смутилась мама, и бледное лицо её порозовело.

— Ты все сказки выдумываешь? — удивилась Соня. — И про фей, и про муравьёв, и про летающих людей?

— Большинство.

— Вы бы записывали! — воскликнул старик, радостно потёр руки, глаза стали, как у мальчишки.

— Сказки приходят, а потом уходят, я не запоминаю их, — мама вздохнула.

— Я запишу вашу сказку! Давай, внученька, садись сю­да, — сказал старик. — Тут и мама, тут и я. Ты будешь между нами.

 

3

 

И сказка явилась снова:

— Гул из-под земли оказался разгадкой тайны, это Кру и Кра поняли сразу. Под землёй шла жизнь. У многих внутренняя жизнь гораздо ярче внешней. Люди, у которых есть она, могут, как вечным источником, питаться тем, что происходит у них внутри. Когда кругом всё очень плохо, они сумеют не заметить холода с голодом, злобы и жестокости, не услышат воя вражеских самолётов — будут жить тем, что у них внутри.

Соня пыталась понять мамины слова и не могла. Сложные слова говорила мама. А про Кру и Кра забыла. Соня хотела сказать маме, что у Кру и Кра не было никакой войны, хотела спросить, при чём тут Кру и Кра, мама сама вспомнила о них:

— Кру и Кра поняли, что под землёй делают еду и одежду, игрушки и книжки, аппараты, из которых выскакивают бутерброды, из-под земли появляются машины, которые чистят улицы, выбрасывают помойки, из-под земли вы­­летают самолёты, поливающие сады и парки. И ещё поняли Кру и Кра: все дети рождаются там и туда исчезают те, кому исполняется шестнадцать. «Там наши папы и мамы!» — воскликнул Кра. «Это они на нас работают!» — воскликнула Кру. Про­шло очень много времени, прежде чем они осознали своё открытие. «Я смутно помню… пела песню, гладила меня, ласкала… наверно, мама», — сказала Кру. Удивлённые и растерянные, машинально смотрели они на экран, по которому бегали животные.

Соне хотелось пить, но отвлечься от сказки было невозможно.

«Давай их спасём!» — сказала Кру.

«Кого?» — удивился Кра.

«Наших пап и мам».

Кра испугался: «А как же…»

Но он сразу замолчал, ему стало стыдно, он хотел спросить:

«Как же на небольшом острове все поместятся? Придётся потесниться, и тогда у одних жильё получится хорошее, а у других плохое. И не хватит всем еды и одежды?!»

Кра не спросил ничего, но Кру поняла его.

«Ты не хочешь работать! — воскликнула она. — А мне жалко папу и маму».

«Но ведь как только нам стукнет шестнадцать, — вдруг догадался Кра, — мы тоже начнём работать! Хоть несколько лет мы можем пожить счастливо?!»

«Я не хочу под землю, — прошептала Кру. — Я люблю небо, солнце, сады, море, я люблю ветер».

Ни стука колёс, ни голосов людей не слышала Соня.

А она поделила бы свои развлечения, свои удовольствия между всеми поровну? А она захотела бы работать наравне с родителями?

При чём тут она? У неё всё не так, как у Кру и Кра. Ма­ма с ней, здесь, никуда под землю исчезать не собирается и всегда, всю жизнь будет с ней рядом. Соня ухватила маму обеими руками.

А мама смотрит на старика.

— Вам плохо? Вы хотите пить! Сейчас я попрошу. Смот­­рите, у той женщины целый чайник. На остановке я ей отдам!

— Нет, вы рассказывайте! — попросил старик. — Пожалуйста!

Мама неуверенно продолжала.

«Значит, мы плохие люди, — сказала Кру. — Если думаем только о себе и допускаем то, что папы с мамами на нас работают! Помнишь, мы копали яму, — сказала без перехода, — чтобы построить город. Там было сыро, и черви копошились».

Кра встал, начал ходить по комнате. В это время на экране Иван Грозный убивал своего сына.

«Видишь, какие бывают родители!» — сказала Кру.

«Ладно, я решил, — прервал её Кра. — Мы спасём их. Но нужно хорошо всё продумать. Сначала давай обнародуем наше открытие».

«Ты хочешь большинством голосов решить судьбу несчастных мам и пап?! — возмутилась Кру. — Заранее скажу, большинство будет против. Кто добровольно захочет ра­ботать?! Кто добровольно откажется от удовольствий и удобств?! Я категорически возражаю против твоего предложения. Мы пойдём под землю вдвоём и приведём сюда взрослых».

«Ах, какая умница! Ты думаешь, дети встретят их с рас­простёртыми объятиями? Как бы не так. Дети не знают их и прогонят. Зачем им нужны родители, когда и так у них всё есть?! А куда ты уложишь всех пап и мам? А чем накормишь?»

Впервые они ссорились, Кру и Кра.

«Дети не бессловесные бараны, — горячился Кра, — нельзя ничего делать тайком от них».

«И начнётся война детей, — растерянно сказала Кру. — Одни будут за то, чтобы вернуть взрослых на остров, другие — против…».

Мама неожиданно встала, взяла бутылку и пошла по ногам к женщине, держащей чайник. Обернулась к Соне, сказала:

— Дедушке нехорошо.

Соня взглянула на дедушку. Глаза закрыты — как дом без окон, бледно-жёлтая кожа, губы потрескались.

Знакомый вой оглушил Соню. Он раздался так внезапно, что она вздрогнула. Казалось, вой родился здесь, в вагоне. Поезд ещё шёл, но шёл вяло, колёса испуганно бились о рельсы: та-та-та.

— Мама, — позвала Соня охрипшим голосом. — Мама! Мама!

Но в это мгновение что-то ухнуло, вспыхнуло, сверкнуло. На Соню навалилась немыслимая тяжесть, и всё исчезло.

 

Нет комментариев

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

-->

СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ

Вы можете отправить нам свои посты и статьи, если хотите стать нашими авторами

Sending

Введите данные:

или    

Forgot your details?

Create Account

X