— Зачем люди вообще носят одежду? Ну, я понимаю, когда холодно. Но когда вокруг такое лето! Это же круто, когда все возбуждаются, глядя друг на друга, и все друг друга хотят!
-Да! Лучше заниматься любовью, чем ругаться и драться, как мои родители, например.
-Согласен, лучше заниматься любовью и сходить с ума, как мы с тобой сейчас…
Ее родители еще не скоро вернутся и поэтому мы лежим абсолютно голые. Сначала бились на подушках, она дважды меня выиграла, а я –дважды поддался, чтобы не только проиграть, но увидеть ее победное ликование и смех. Это была моя награда.
После битвы на подушках, мы изрядно вспотели и пошли в душ. А затем я торжественно вынес ее из ванной комнаты и пронес прямо в спальню ее родителей. Королевская спальня: большая кровать, просторная и высокая, и мы на ней, словно король и королева! (Уж не знаю, какой король я, но она – точно королева)
Нам пятнадцать. И мы изучаем мир и друг друга с первобытной страстью. А еще ловим кайф, когда стоим голые у открытого окна и нас видят посторонние люди. Они либо возмущаются, либо пялятся на нас, пока мы не расхохочемся и не отойдем от окна. Иногда они крутят пальцем у виска и показывают другие неприличные жесты. А нам и так понятно без них, что мы-отморозки, чокнутые, влюбленные папуасы, дикие и необузданные.
У нас обнаженные души. Мы делимся друг с другом самым сокровенным, не прячась за стыдом. Нам не стыдно. Не стыдно плакать под Evanescence, целоваться под Максим, философствовать под Цоя, пошлить и ругаться матом под Фактор 2. Да, нас всегда сопровождают песни и музыка. Смотрим MTV, и хотим туда, по ту сторону экрана. Мы хотим быть богатыми, знаменитыми. Быть звездами.
Увлеченные облачными мечтами, мы, перебивая друг друга, рассказываем о невообразимом будущем. А потом вновь ложимся в постель. Я и она-два комочка нескончаемой позитивной бешенной энергии.
…Пробуем все, что знаем и о чем только можем догадываться. Жалеть обо всем будем потом. Но не сейчас.
А сейчас на ее животе капли. Капли не только пота. Если их растереть, то кожу стянет, словно пленкой. Но она не хочет этого делать и играет мышцами живота, чтобы капли не скатились с нее на простыни. И я смотрю на нее- и мне больше ничего не нужно.
Скоро, буквально через еще пятнадцать лет, мы узнаем, что такого больше не повторится. Не повторится нас и тех мельчайших подробностей, которыми мы жили. Мы узнаем, что любви нет, но есть иные договоренности между людьми. И это неплохо. Не здорово, конечно, но и не плохо. Так неплохо, что мы тогда, узнав это пятнадцать лет назад, отравились бы с горя.
Мы узнаем о том, что счастье понемногу исчезает с годами, и нужно самому себе придумать такой антидепрессант, чтобы жить дальше. И мы научимся жить дальше. И через пятнадцать лет ее сыну от другого мужчины будут уже малы школьные брюки, а я в какой-то суете очередного зимнего дня без солнца, задумаюсь о том, что тоже хочу сына.
А еще мы перестанем обнажаться. Перед друг другом и перед всем остальным миром. Просто забудем, как это было. И построим сами себе маленькие миры в виде мышиной норки, куда будем иногда заползать в своих воспоминаниях, чтобы вспомнить, как мы тогда, двое обнаженных, пятнадцатилетних, словно Адам и Ева, построили целый рай на грешной земле!
Помни обо мне, что бы ни случилось.
Мне нравится гадать на молчащий телефон, кто же осмелится позвонить. Мне давно уже присылают мемы в вк и тем самым отчитываются за то, что помнят. Я больше общаюсь со своими соседями, которым за восемьдесят. Они более живые люди, чем мои друзья.
Спустя несколько лет Она набралась смелости и в одну ночь позвонила с нового, неизвестного мне номера. Я представляю, как было тяжело ей было сделать это, обойдя кордон из чутко спящих детей и ревнивого мужа.
Она позвонила и сказала, что помнит. Помнит меня такого, которого не знают все, кто со мной знаком. Сказала, что мои последние рассказы приближают меня к экзистенциальному тупику, либо выходу из тупика. Такая своеобразная рулетка: повезет, или нет. Сказала, что во всех рассказах Она видит себя и свою вину.
А я ей сказал, чтобы говорила на кухне тише, дабы не разбудить мужа, ведь я помню, какие на ее кухне тонкие стены.
Тогда Она сделала голос тише и сказала, что вспоминает меня часто, заходя в душ, полностью обнажаясь перед собой, скидывая с себя социальный страх, массу личин и гнет дня. Она подробно рассказала, как набирает ванну ложится так, чтобы струя воды из-под крана касалась ее между ног. А потом подбирает нужный напор, и… вспоминает меня.
Я ничего не ответил. И тогда Она заплакала.
Ей нужно было проплакаться хотя бы по телефону, потому что я не слышал и не видел ее слез, когда мы расстались.
А потом, успокоившись, Она цитировала мои рассказы разных лет, решила подколоть меня вопросом, не женился ли я еще, зная, что это мой самый нелюбимый вопрос. А я ей ответил, что жду только ее, и впервые после долгих лет разлуки, я услышал ее смех.
И тогда Она вновь вспомнила, что у меня всегда было чувство юмора. Я мог нести всякую пургу, но при этом все смеялись, и я занимал в компании место главного балагура. А теперь, по ее мнению, я стал меньше улыбаться на фото, набрал лишний вес, но стал красивее и солиднее.
А еще мы вспоминали, как гадание на ромашке было самым наивным, но верным предсказанием. Как будто в нас самих жило чудо, и мы были настоящими чудотворцами.
А сейчас нам не поможет никто и ничто. Мы больше не творим чудо. И нет ответа на наш вопрос. С этим можно жить, конечно, выдавая жизнь за выживание. Но жить ли? И живем ли мы сейчас?
Разговор то набирал обороты, то прерывался долгим молчанием. В молчании было порой больше смысла, чем в словах ради слов. Но потом Она рассказала, как в период нашего расставания у нее от онкологии, долго борясь за свою жизнь, умерла бабушка.
Умирала бабушка мучительно и в ее глазах дни и часы длились вечно. Незадолго до кончины она сказала: «Жизнь-это самый большой обман в истории смерти».
Мы все знаем, как проходит досуг у стариков в нашей стране, как сужается их мир до похода в булочную на полдня, и как они ощущают фразу «вкус жизни», которая им не по силам и не по карману.
Жизнь бабушки была пресного вкуса, вкуса военных лишений, тяжелого заводского труда, обрушения надежд в лихие годы и доживания до последних дней без идеи, смысла с привкусом ненужности этому миру. А последний год ее жизнь была отравлена сеансами химиотерапии, очередями в надежде на лекарства и просто болью. Жизнь вкуса горечи, яда.
А еще она до последнего боролась с одиночеством наравне с прогрессирующей онкологией: читала пустые газеты, общалась на улице с пустыми людьми на лавочке и смотрела пустые передачи по телевизору. А потом ее не стало и все закончилось.
***
А самое удивительное, слушая этот рассказ, я понимал, что мы, тридцатилетние молодые люди, в частности я и моя собеседница, начинаем бороться с одиночеством и пустотой уже сейчас! И что наш враг всегда нас опережает.
***
После этого рассказа мне стало страшно. Страшно было чего-то не успеть вовремя сделать, или сказать. В этом призналась и Она по ту сторону трубки.
Тут я понял, что Она вовремя позвонила. Все, сказанное ею даже еще несколько минут назад с виду пустое, оказалось очень важным. Именно сейчас, именно все это имеет смысл. И я сказал ей: «Помни обо мне, чтобы ни случилось.»
Я почувствовал, что это будет мне важно. Что ее память будет новым смыслом для меня. Утверждающим смыслом-островом посредине бескрайнего океана ее и моих слез.
А еще мне важно было знать, что, когда я ступаю по этой земле, оставляю на ней хотя бы следы. Те, по которым меня вспомнят, найдут люди, которым я был дорог.
***
Мы разговаривали больше часа. Она просила, меня впредь отвечать на ее звонки, и быть с ней максимально рядом, когда перед ней вновь станет выбор между антидепрессантами, или позвонить.
Но вдруг внезапно моя собеседница сказала, что сама перезвонит, потому что на кухню вошел муж, а я ей сказал, что буду ждать звонка. Но в эту ночь Она не набрала мой номер. Но, может быть, еще наберет?
***
Через несколько недель телефонного молчания, я простил ее. Мне стало достаточно того, что Она просто помнит обо мне, как никто другой.
