Мой папа тоже козел

Мы покурили травки, и Мирко сразу же полез целоваться. Ещё несколько ча­сов назад он казался мне довольно при­влекательным. Такой высокий мускули­стый крепыш. Жесткий пресс с кубиками, загорелое лицо в копне пшенично-желтых волос и всё такое. С ним не стыдно было пройти рядом. Он умел ухаживать, был галантен и не лез за словом в карман. Только здесь, в полумраке беседки на за­брошенной аллее, его поцелуи показа­лись мне совершенно не аппетитными. А ужом скользнувшая под легкий топ рука, которой он попытался сжать мою грудь, – холодной и влажной. И пахло от него не ставшей уже привычной свежестью доро­гого парфюма, а возбужденным козлом, прелой сыростью и гнилью. Совсем не так, как должно пахнуть от первого муж­чины.

«А может быть они все такие?» – по­думала я, имея в виду и этого блондина, того, что сейчас копошился под моим топом и впивался клещом в шею, и всех других мужчин мира, исключая, конечно, папу. И меня бросило в жар, и внезапно из ниоткуда накатилась какая-то неудер­жимая тоска и грусть.

Я пыталась оттолкнуть его, но он только сильнее прижимал меня к себе. Продол­жал слюнявить шею неожиданно мягкими губами. Всасывался в неё, как пиявка. И тогда я ударила его коленом, стараясь попасть между ног. И, наверное, попала, потому что он хрипло взвыл и тиски его рук мгновенно ослабли. Я вырвалась и побе­жала прочь. А он остался в беседке. Про­должать выть, кататься по земле, сжимать руками ушибленное хозяйство и кричать мне вдогонку, что я дешёвая сука, и что очень скоро ещё пожалею о том, что слу­чилось.

А я, уже не оглядываясь, бежала к морю. Туда, где на танцевальной площад­ке зажигались и гасли разноцветные фо­нарики, играла музыка, и слышались чьи- то весёлые голоса…

…Мне почти пятнадцать. И мы вдво­ем со старшей на год сестрой отдыха­ем на Чёрном море. Впервые сами, без родителей. Конечно, мы хотели в другое, более привычное место. Куда-нибудь на испанское Средиземноморье или на Адриатическое побережье. И даже долго уговаривали отца. А в результате оказа­лись в молодежном центре неподалеку от Бургаса. Но даже здесь бесконечно прекрасно: июнь, море и первое в жизни ощущение свободы без границ. Нет ни надоевших до чертиков зануд-учителей, ни тревожно квохчущих родителей. Зато есть осознанный и долгожданный отказ от лю­бых запретов и правил. Может быть лишь за исключением наиболее ужасных: не глотать спайсы или экстази, не пить ничего больше и крепче банки пива или бокала сухого красного вина, не отбивать парня у сестры и не трахаться без презерватива. Последний запрет – чисто гипотетический. На будущее. Честно говоря, мы обе ещё девственницы, но разве теперь принято этим хвастаться?

В нашем отряде имелись, конечно, две воспитательницы из местных – моло­денькие аниматорши, похожие, как близ­няшки, может быть даже лесбиянки. Они всё время улыбались, бойко тараторили по-английски, и в их обязанности входило выполнение жесткого требования адми­нистрации: не оставлять нас ни на миг без присмотра. Но когда эти горемыки поня­ли, что все их поучения и нотации нам до фени и справиться с толпой таких испор­ченных жизнью молодых людей, как мы, им не под силу, они сдались без боя. По­просту присоединились к нам и стали на­слаждаться жизнью, купаясь и загорая все дни напролет. Не мешали нам ходить на дискотеки, впервые пробовать алкоголь, забивать косячок, влюбляться напропалую и встречать рассвет на пляже. А в эту, по­следнюю ночь перед отъездом по домам, и вовсе решили расслабиться вместе с нами по полной.

Сестра одиноко сидела на песке, не­подалёку от танцпола, по-турецки скре­стив ноги. Она громко всхлипывала, слов­но икала, и по ее щекам текли слезы. Чуть поодаль, у самой воды, какая-то парочка обжималась прямо на пляжном полотен­це. Взглянув на сестру, я поняла, что она находится в таком же состоянии, как и я.

– Ты в порядке!? – зачем-то спросила я и протянула ей свой носовой платок. – Держи! Утри слезы!

– Какой, к черту, порядок! Представля­ешь, он потребовал, чтобы я ему отсоса­ла! Потребовал! А ведь я даже не знала, как его зовут. Да и не понравился он мне вовсе. Каков козел!.. Хотя, наверное, они все такие, эти парни, чтоб им всем про­пасть! Но дело даже не в этом… знаешь, у меня такое ощущение, что с нами этой ночью произошло что-то ужасное…

…Мы бродили с ней по лагерю до рассвета. О чем-то разговаривали. Даже пытались позвонить родителям. Но мама просто не брала трубку. А на номере папы равнодушный и вежливый автомати­ческий голос робота раз за разом отве­чал нам, что телефон абонента времен­но недоступен или отключен. А утром мы улетели домой.

Ночью прошел дождь, и посадочная полоса была ещё мокрой. Но это никак не помешало нам удачно приземлиться. Мама встретила нас в аэропорту. Перед этим мы уже успели украдкой покурить в туалете. И сделать селфи перед огром­ным зеркалом над умывальником. Прямо под табличкой с сигаретой, перечеркну­той красным. И даже сумели найти на медленно ползущей ленте транспортёра свои измятые дорожные сумки, которые грузчики погребли в груде таких же измятых дорожных сумок и завернутых в пленку до­рогих чемоданов с рифлёными ручками и неудобными колесиками. Пограничник оловянным взглядом питона сверил наши лица и фото на проездных документах. А молоденький таможенник с пушком на пунцовых щеках и дрожащими потными руками потребовал открыть наши сумки. Долго и медленно, с видимым удоволь­ствием, рылся в них. А потом попросту вы­валил, к моему стыду, на всеобщее обо­зрение очереди весь этот радужный ком рваных джинсов, ярких футболок, черных капри, невесомых невидимок флай бра от Лауры Барессе, разноцветных стрингов и сине-розовых упаковок гигиенических тампонов с двумя капельками в верхнем правом углу. Наверное, искал, козел, дав­но выкуренную травку, таблетки или ещё чего-нибудь в этом роде.

Все это было так утомительно и мерз­ко, что даже пропал аппетит. Хотя время было обеденное, а из фалафельной, не­подалеку от входа в зал ожидания, исходи­ла волна одуряющего аромата обжарен­ного лука, тимьяна, чеснока и лимонов.

Мама была одна, в черном платье и с жутко опухшим лицом, по которо­му текли слёзы. Мы бросились к ней. Но она, почему-то, остановила нас. Молча. Жестом. Просто подняла перед собой на уровне лица дрожащую левую руку с растопыренной ладонью.

– Сейчас мы поедем домой, девочки! – она всхлипнула и её рука, по-прежнему поднятая на уровне лица, задрожала сильнее. – Одни поедем. Без папы. Его у нас больше нет. Он разбился вчера но­чью. Очень торопился, говорят, скорость превысил, а трасса была мокрая после дождя… Я его так любила, а он к ней торо­пился… К этой… своей! Такой козёл!

Она взглянула в наши растерянные лица и, утирая слезы, уже спокойно вздох­нула:

– Я всегда думала, что это когда-ни­будь обязательно случится. Каждую ночь, когда плакала тайком в подушку.

И добавила, ещё раз вздохнув:

– Девочки! Вы, наверное, очень про­голодались с дороги!? Давайте скорее пойдем поедим свежий фалафель!

 

Иллюстрации:  Саша Непомнящая

 

Нет комментариев

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

-->

СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ

Вы можете отправить нам свои посты и статьи, если хотите стать нашими авторами

Sending

Введите данные:

или    

Forgot your details?

Create Account

X