Дарья Степановна умерла ночью.
Около часа её сестра Мила слышала, как она ходила по квартире — из туалета на кухню, оттуда на балкон, курить. Глухо кашляла. Задевала ногой неудачно стоящий на проходе диван, шёпотом плакала.
Потом сестра уснула, а утром нашла Дарью Степановну сидящей на том же диване: в руке пульт, телевизор включён. Лицо спокойное, словно она узнала что-то важное, глаза приоткрыты. Так и сидела, глядя в экран, широко раскрыв рот, а там шли куда-то танки, что-то взрывалось и медленно падало, оставляя белёсый след в сером небе какой-то далёкой страны.
Дарья Степановна смотрела, будто глубоко удивлённая, будто не веря увиденному.
Она была тихой, нелюдимой, молчаливой. В основном сидела дома, занималась нехитрым бытом, преподавала русский язык и литературу в колонии строгого режима и считала, что работа у неё хорошая: учеников меньше, родителей нет, в классе тишина, как на кладбище, да ещё надбавки за вредность.
Она выпивала, но не сильно — по пятницам, чтобы сбросить стресс. Вела себя тихо, иногда пела низким голосом, почти баритоном:
«Ромашки спрятались, завяли лютики,
дорога дальняя, казённый дом», —
но чаще просто улыбалась каким-то своим мыслям, и от этой улыбки становилось не по себе.
И вот она умерла.
Мила долго смотрела на мёртвую сестру, понимая, что надо кому-то позвонить. Кому-то, кто поможет справиться со всем этим. Обычно всё решала Дарья — как старшая, как более приспособленная. Теперь её не было.
Мила вдруг заплакала.
Она вспомнила, что жили они вместе всего последние два года, и жили не то чтобы дружно — бывало всякое. Дарья возвращалась с работы, от неё пахло хлоркой и чем-то кислым — как раз тогда, когда к Миле приходило вдохновение: она сидела за кухонным столом, пытаясь зарифмовать «лазурь» с «абажуром», задерживая дыхание в предчувствии прекрасного, а на плите отчаянно свистел чайник.
Дарья выключала чайник, заглядывала через плечо в её листочки, испещрённые красивыми профилями, и говорила:
— Опять свои сопли по бумаге развозишь!
— Это верлибр, Дашенька, — отвечала Мила вдруг истончившимся голосом. — Верлибр о хрупкости бытия!
— Хрупкость — это когда у зэка Черепанова в пятом отряде заточка в голенище, а он мне про «небо в алмазах» задвигает. Пиши лучше про то, как хлеб пахнет, поэтесса. От этого хоть польза есть.
Мила вспомнила, как Даша часто засыпала прямо в кресле, прижимая к груди потрёпанный томик Фета с жирными пятнами, — и снова заплакала.
И ещё она вспомнила, как летала по редакциям, где ей платили копейками и обещаниями, и ничего не получалось. Но дома её всегда ждала Даша — спокойная, как танк, — и чай с привкусом железа в единственной фарфоровой чашке, оставшейся от сервиза «Битва за Родину». И Мила ни разу не сказала ей спасибо — и заплакала ещё громче.
А потом позвонила бывшему мужу. Больше было некому.
— Стас, привет. У меня тут… сюжетный поворот. Дарья умерла.
— Ну вот ещё… Прими мои… э-э… соболезнования…
Пауза затянулась. Мила поймала себя на том, что вертит в руках Дашины очки с толстыми стёклами на чёрной резинке.
— Когда это случилось?
— Ночью. Видимо, сердце. Стас, я стою посреди кухни, и мне страшно. Куда звонить? В полицию? В колонию? В небесную канцелярию?
— Вызывай скорую, Мила. И ничего не трогай.
— Я уже потрогала ей лоб… Думала, вдруг температура… Послушай, ты умеешь разговаривать с людьми. Они тебя слушаются. А на меня смотрят, как на моль. Приедь. Организуй всё это…
И завертелись хлопоты.
