По даче были разбросаны крошечные осколки – приметы детства. Высланные из городских квартир на дожитие вещи обретали новое назначение или становились украшением интерьера. А судьба их определялась исключительно эстетическими вкусами бабушки.
Кукольная керамическая ванночка, куда Аня усаживала барби, принимавшую пенную ванну, теперь хранила губку для мытья посуды. Приятно округлый бык-копилка нашёлся в бане за стеклянными дверцами шкафа с чистыми полотенцами (Аня гадала – почему именно здесь?). Фарфоровая кукла с жёлтой мочалкой волос вместо мягких золотых локонов стояла над кроватью рядом с незнакомыми куклами — они, видимо, уже принадлежали младшей сестре Ани. Но и та выросла, пополнились ряды оставленных игрушек.
Приехать сюда под конец дачного сезона, когда школьников увезли в город, а дождь стабильно идёт каждый день, показалось Ане очень привлекательной идеей. Потому что в таких условиях черновик книги обязан был дописаться сам собой.
Но бабушка и дедушка в гробу видали все её писательские замашки. Поэтому утро начали со сбора опавших диких груш – твёрдые, невкусные плоды росли в декоративных целях. Продолжили спуском в погреб мешков и вёдер, наполненных самой разной снедью. Почистив три ведра морковки, вспомнили, что электрокомбайн сгорел прошлым летом, и начали натирать эти же три ведра моркови на старой, так и рвущейся ободрать пальцы металлической тёрке. Оранжевые руки и ногти отчистились после мытья полов на веранде и крыльце дома ледяной водой.
Присев на вымытое крыльцо, Аня вспомнила про черновик в ноутбуке. Но пялиться в экран не хотелось, и, потянув знакомо громыхнувшую щеколду ворот, Аня вышла прогуляться по дорожкам СНТ. Добрела до конца улицы – здесь жили Голубевы.
Их старшая внучка Ксюша была ровесницей Ани. Почему-то диагноза её никто из соседей не знал, говорили просто – больная. Аня поняла, что понятия не имеет, каким именно психологическим отклонением болеет Ксюша. В детстве она целыми днями качалась на качелях и мычала. Или кричала. Кричала так, что слышно было на другом конце улицы, и все вокруг делали вид, что не слышат, или говорили: «О, опять Ксюшка надрывается».
Она умела говорить только «А-а-а» и «Ба-ба». Когда научилась говорить последнее, все вдруг поверили в то, что она научится говорить, но не случилось. Протаскав по врачам шестилетнюю Ксюшу, родители определили её на постоянное местожительство к бабушке с дедушкой. Папа Ксюши почти не приезжал, а потом и вовсе исчез. Мама Ксюши приезжала редко, а потом вышла замуж ещё раз и снова родила – снова больную девочку. Но ту отдавать бабушке с дедушкой не стали: не могли смириться и продолжали таскать младшую дочку по врачам. Ксюша осталась жить на даче.
Взрослея, она стала сильнее и от души лупила всех вокруг, когда злилась по одной ей известной причине. Приступы агрессии сменялись порывами нежности, и Ксюша аккуратно гладила по голове, по щёчке того, кто ей нравился, будто котёнка. А через секунду с силой ударяла по этому же лицу.
Бабушка Ксюши почему-то очень хотела, чтобы они дружили с Аней, водила ту к ним в гости, будто ей казалось, что так можно сделать вид, что её внучка ничем не отличается от остальных детей. Наедине с Ксюшей важно было говорить ровным, доброжелательным тоном и держаться на расстоянии хотя бы вытянутой руки, чтобы успеть отскочить в случае очередного всплеска злости – удар у Ксюши был тяжёлый.
Но чем старше обе они становились, тем сложнее было делать вид, что с Ксюшей всё нормально. В тот год, когда у них обеих начались месячные, по всему огороду Голубевых тут и там валялись прокладки – Ксюша не могла понять, зачем ей в трусах эти неудобные полоски.
Приезжавших в гости подружек Аня старалась проводить быстрее мимо забора, откуда доносились крики:
«Не обращай внимания, там у нас ненормальная живёт», – пожимала плечами, поправляя недавно модно промелированные волосы – выпросила у родителей в обмен на четверть без троек.
Всё больше напрягали взгляды бабушки Ксюши. Черноглазая, с бордовыми волосами и крупными золотыми серёжками, она подолгу, тяжело рассматривала Аню и тянула: «Да-а, наша Ксюшенька тоже могла бы уже школу заканчивать, в институт поступать…»
И Ане казалось, что она в чём-то виновата, будто неведомым образом украла судьбу Ксюши и проживает эту жизнь – со школьными друзьями, первыми влюблённостями, подготовкой к экзаменам, пока Ксюша изо дня в день раскачивается на качелях.
Когда в последний раз Аня видела её? Восемь-девять лет назад, может быть. Аня представила, как она может сейчас выглядеть – уже взрослая женщина. Интересно, она узнает Аню?
За забором Голубевых разрослись кустарники и яблони: за ветками и листьями не было видно, даже на участке ли хозяева. Аня постояла, почему-то то ли стесняясь, то ли боясь подойти к калитке и позвать бабушку Ксюши.
Уже развернувшись в сторону дома, Аня услышала протяжное, тонкое: иии-и-и… иии-и-и… Будто уставшее за двадцать пять лет непрерывной работы железо качелей жаловалось на свою несчастную и долгую жизнь: иии-и-и… иии-и-и…
