Архивные папки

И.С.

 

Когда не знаешь, как начать писать, говорить, берёшь чужие слова. Вот и сейчас я беру чужое, твое, тобой написанное-переписанное с моих слов обо мне. Для кого ты писал-собирал это все? Для пустоты твоей и моей.

Четыре архивные папки, присланные мне из Екатеринбурга, разбухшие-опухшие как глаза после долгого плача. Четыре папки-глазка, четыре смотрящего за мной, на меня сегодняшнего, на чужака, чудака.

Нет, это не сверка — того, что было — с тем, что есть. Это разговор с мертвыми как с живыми.

Мёртвый дед-ты ведёт архив своего внука-меня, фиксирует телеграфным, скупым образом (перьевой ручкой) внуковы-мои взлёты, падения, выжимает жизнь домосковского и внутристоличного периода в несколько точных, острых строчек. Здесь же — подборка дипломов, благодарственных писем учителей, олимпиадных сертификатов. Раздутые первыми успехами папки. Что этот успех значит сейчас?

Что значит сейчас афиша моего первого концерта, напечатанная дома на принтере, наклеенная на подъезд моего дома, в подвале которого был концерт. «Ты начинал с подвала, а теперь вот где ты». Где?

Оборотка афиши в осколках подъездной краски, смешанной с клеем ПВА. Я это помню сам. Это не архивные папки, это ящики моей памяти. Концерт был 1-го мая, весенний, оттепельный концерт, последний рывок перед окончанием учебного года, когда уже можно петь, а не только учиться в поте лица. И вот 1-го выпадает снег. Плотный, нестерпимо белый, падающий прямо в кадр дедовского-твоего фотоаппарата. В кадре я — без шапки, уже весенняя курточка нараспашку намокла от непрошеного снега. Снег – это смерть. Он-она падает на нас и думает, что мы поверим в отмену весны и жизни. Никогда.

Тебя хоронили в мороз под тридцатник. Все шло к тому, что похороны перенесут, земля никак не давалась. Но каким-то образом все, что должно было поддаться — поддалось. Все случилось в срок. Это не ящик памяти, это все с чужих слов. Я узнаю обо всем от других. Я не увижу этого снега, не почувствую холода, не возьму в ладонь мерзлую землю. Поэтому я имею право не верить. Ни словам, ни своим глазам, которые ничего не видели, не плакали, не разбухали от скорби как архивные папки.

-Зачем ты их собираешь? — спрашивал тебя. Я злился, каким-то образом умудрялся ревновать к самому себе. Ты отвечал: «Потом поймёшь». Знаешь, это стимул жить, жить и когда-нибудь прийти к этому «потом». Оно настанет только тогда, когда я сам начну собирать архивные папки. Нет, не свои. Другого-другой. День ото дня спрессовывать любовь, дарить ей бессмертие, ведь любовь — она есть, она здесь, а раз она есть, то ее рано или поздно не будет, это случится, неминуемо, в один день. Поэтому нам-мне нужно вещественное подтверждение, подшивка любви. А смерти нет. Она с нами не случится, не совокупится, я это понял благодаря архивным папкам. Ты, собирая все-мое в одном месте и подарил мне бессмертие. Бессмертие незнания. Ты не видел ни одного моего спектакля в Москве, не видел, а только представлял, верил моим-чужим словам и значит не знал.

Не знаю, но люблю все, что с тобой-мной связано. Это великий дар, данный нам двоим. Любовь на расстоянии незнания. Я люблю тебя и не знаю, где ты, но я люблю то место и тех, кто там с тобой рядом. У меня нет выбора.

Мне не хочется цитировать твои-мои записи из архивных папок (4). Я перечел каждую на два раза. Первый раз — это неузнавание никого-ничего-себя, второй раз — при-поминание, веревки на папках завязываются крепко-накрепко и дело делается само, во сне, в остановках внутри дня, в зависании, обрыве мысли, память делает своё дело, вершит свой суд над тобой-мной. И ты должен ответить за того парня — сегодня. А воды утекло немало, но ничего не изменилось, не поменялось коренным образом, как мы мне-нам не казалось. Разрослось, облепилось лишним, но остов ещё прослеживается, корень крепок. Архивные папки — корень всех радостей, бед и проблем. Отламываю один отросток-отрывок, отрываю его от сердца, отдаю в руки тексту, приживется ли он в новой среде-земле? Или будет испытывать сиротство и сделает все, чтобы не жить-не быть?

 

«1 апреля 2004 г.

Дениска поехал с хором в Казахстан. Это его первая поездка без родителей, дедушки и бабушки. Собирали долго, нагрузили прилично. Возмущался, но бабуля была неумолима. Сумку с трудом втащили в вагон. Ехало тридцать человек. Руководили П. и С.

Поместили в гостиницу без телевизора. Дали концерт в Кокчетаве и Петропавловске. Ходили на экскурсию. Концерт был посвящён памяти композитора Баха. Встречались с местными школьниками (не понравились).

Купил мне тюбетейку «как аксакалу», себе цепочку с черепашкой.

Устал. Достали киргизы, казахи в поезде.

Приехал, рассказал и в школу».

 

2004 год. Мне шёл одиннадцатый год. Гостиница в Кокчетаве. Двухместный номер. Кровать у окна. Сквозит. Раннее утро. Мой сосед (не помню, кто это был. Вася, ты?) ещё спит. Я лежу на кровати и слышу пение птиц. Так птицы поют только в самом начале весны. Громко, инародно, перекрикивая друг друга. Этот звук здесь-там лишний. Я сам себе кажусь лишним. Тоскую по дому. Высокая степень оторванности и сиротства. Я позвоню домой и скажу, что нестерпимо скучаю, до рези в животе, до несглатываемого кома в горле. Я позвоню полумёртвый от разлуки в другую страну, где пока все ещё живы. И ещё долго будут жить. Смерти нет — я пойму это гораздо позже, когда научусь говорить с мертвыми как с живыми. Когда развяжу узел и открою(сь).

Обидно за киргизов и казахов. Но они всю ночь пили, говорили на чужом языке, а потом шатались по вагону.

А я приехал, рассказал и в школу.

Вот что сейчас важно.

Нет комментариев

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

-->

СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ

Вы можете отправить нам свои посты и статьи, если хотите стать нашими авторами

Sending

Введите данные:

или    

Forgot your details?

Create Account

X