Всё, что осталось от тебя

Всё, что осталось от тебя,

Моя Белоснежка,

Это гномы-записочки.

Семь штук.

В затертом кармане рабочей фуфайки

Сигналы сос.

Ты сочинил

Под цветную копирку

Письмо на прощание

Не Санта-Клаусу.

А Оле Лукойе —

В полярную ночь.

Он достает свой зонтик с картинками,

Сиянием северным — семь чудес.

 

Красная смерть — как жизнь на Марсе: невозможна.

Оранжевая — тем более, витамины, мандариновый сок.

Желтая смерть — как цыпленок  — пушистая, нежная.

Зелёная — противоречит науке, ведь в ней хлорофилл.

Голубая — не будем о вагоне, но каждому в лучшее верится.

Синяя, конечно же, — море Красное. Держит — не утонуть.

И фиолетовая. Сирень. Пятилистник. Ешь и загадывай.

И отпускай лететь.

 

Теперь ты как девочка Дороти,

Пройдя под этой радугой,

Попадешь, сам не знаешь, куда.

Только одно препятствие —

Чёрный исходник,

Простым карандашом,

Остро заточенным,

Чтоб наверняка.

 

 

АЛЕКСИТИМИЯ

 

Мы идем. Поднимаемся.

Квартира закрыта. С той стороны.

Стучим. Ключ не входит. Никак. Нет.

Она бьется о дверь мышечной массой сорока лет.

Наконец, получилось.

Внутри тишина.

Страшно. Да.

Ванная. Без воды.

Он лежит в ней голый, раскинув руки.

Он артист на поклон.

Его зрители зубные щетки, бритва, одеколон.

Нет, одеколон выпит.

Как шампанское — победителем.

Он застыл с глазами, с разинутым ртом.

Синий, точно тот водяной, что так хочет летать.

И везде кровь. Везде. На нём.

На его рыхлом теле.

На его кудрях.

На его теперь крашеных ногтях.

На кафельной плитке со сводилками из мультфильмов.

Микки Маус в крови.

Поночка в крови.

“Мертв. Умер на сцене.

Настоящий артист” — сообщает она.

Я кричу, быстро ставя точку: “А”.

Она обливает меня холодным потом.

Говорит, экономя тепло, калькулируя слоги:

“Не кри-чи. Все нор-маль-но.

Это не пятна. Крови.

Это блевотина. Запеклась.

Корочкой. Нам на ужин”.

Она берет его за руки на руки словно ребенка.

Выволакивает из ванной без воды.

Он мычит, я молчу:

“Мама, брось его, прижми меня.

Это мне твое молоко, не ему твои соки”.

“Не брошу. Он мой до дыр.

До каждой своей забитой поры, до ни кожи, ни рожи.

Рядом с ним я сама чище и дороже”.

Позже, обсуждая с кем-то моё взросление, мои формы,

Возникшие рано — в одиннадцать лет,

Она смотрит на меня, говорит: “Нет.

Она будет некрасивая, полная. Водянистая.

Мне не нравится такой тип фигуры. Она в отца”.

С тех пор я на диете

И принимаю железо, необходимое роботам.

 

 

 

Б

 

Четырнадцать тысяч восемьсот сорок три

Лошади бы убили себя,

Выкурив сигарету.

Одну на всех.

По капле.

Как на войне.

Колеса бы разорвали контракт с Фортуной.

Голуби бы

Передали миротворческие полномочия

Летучим мышам.

Телеграммы бы психанули

И переспали со знаками препинания.

Бумага бы не стерпела

И снова стала деревом.

Конверты б закрылись в себе.

Чернил бы замучила жажда.

И на всё это ушло б

Сорок человеческих лет.

Если по одному в день.

Четырнадцать тысяч восемьсот сорок три письма.

Хорошо, что придумали байты.

Но и у них

Нервы не железные.

 

***

 

Дождь чавкал.

Дождь чувствовал власть над городом.

Капли падали на асфальт

И раздувались в чванливые пузыри.

Я была в безопасности

Под кривым, но своим

Старым другом, рваным зонтом.

Я шла за творогом,

Белым уютным утренним творогом.

Мимо красного забора мясного рынка —

Мясного морга.

Он мучился от болей в спине и промокших ног,

Но стоял на своем.

К нему робко жался

Вспотевший пакет с кишками.

На макушке небрежно завязанный бантик —

Словно его впопыхах сделала мать —

Перед тем как сдать

Свою дочь в интернат.

Захотелось обнять

Эти замурованные кишки.

Заморыши.

Когда-то они знали свое место и дело,

И всё у них было хорошо.

А сейчас стоят как сироты.

Прижимаются друг к другу.

И вот какое теперь у них будущее?

Плохо, что сигареты меня бросили.

Я бы покурила.

Пойду, налеплю сырников мягких,

Чтобы можно было жевать ртом бездонным.

Отнесу их бездомным.

Кто знает, может, среди них моя мать?

Рядом бегает пёс злой и голодный.

Надо ему эти кишки отдать.

Им судьба, ему еда.

Ведь собака — тоже человек.

 

 

 

ЧЕРВЯК

 

Красный дом стоит у дерева

Красный как морская гладь.

Срубят скоро это дерево —

Червь начнет переживать.

 

Каждый день он глаз высовывал

И глядел на красный дом.

Он мечтал жить в этом здании,

Но не мог  — он был червем.

 

 

 

САЛАТ

 

Я в Москве. Мама в деревне.

Пишет, что я там ем.

Я пишу, купила салат.

Что? Еще? За салат?

 

Я отвечаю:

Cалат Домашний

Фабрики Консервпром.

Молчит. Ревнует.

Потом сообщает:

Отзывы, вроде, норм.

 

Я в Москве. Сижу дома

Читаю Сильвию Плат.

На расстоянии сотен км

Мама гуглит салат.

 

 

 

ИТУРУП*

 

Мой папа-папочка,

Ты пачка Беломора,

Балерины нервной

Валидола пачка.

Ты как исчавканная ею же

За день до дна жевачка.

Ты как гудрон без вкуса

Пресный, присный, тайный.

Мой папа-папочка,

Мой центр перинатальный*.

Летишь в гробу,

Испачканный судьбою грубо,

Астральными останками

Мечтая о земле глубокой Итурупа,

Где был рожден,

Но не был похоронен.

Беспочвенен,

Бесповоротен,

Неустроен.

Мой папа-папочка,

Мой ноль-бемоль без палочки,

Ты больше не обуза.

Ты медуза.

Моя беспутная, потерянная муза

Из мезоглеи*, тлена, мглы и ила.

Я твоя планула*.

Всплакнула, утонула и всплыла,

Чтоб спеть слепую лодочную песню*.

Твои стрекательные клетки обесточены,

Мои стрекательные клетки* недоразвиты,

Но дай мне время.

Я увезу твое обмытое немое тело

На Курилы.

На землю этих айнов,

Которые придумали название

Родному пепелищу.

Ты мой Пасе Камуй*,

Кандо Кара Камуй,

Тот самый странный бог,

Создавший мир при помощи мотыг

Там, где растет цветок кандык*

Собачий клык.

Одиночный цветок с черным пятном

На розовых лепестках

На тонкой ножке, что сломать легко.

Но нет, он расправил свои крылья супротивные,

Да еще и плодоносит коробочками с тремя тупыми ребрами

Хромосомный набор – два эн равно двадцать четыре,

Что бы это ни значило.

Я отнесу твои студенистые мощи

В Охотское море.

В Тихий океан.

Тихий-тихий.

И по-тихому выпишу тебе японский паспорт,

О котором ты всю жизнь мечтал и ждал,

Когда спорную территорию отдадут врагам.

Вся твоя жизнь спорная территория,

Глухой кинематограф.

Смерть крематорий без торфа и морфия.

Мораторий на всё.

Но на этом не всё.

Мой папа-папочка,

Волшебная палочка,

Дирижерская скалочка,

Синегнойная рамочка,

Эстафетная раночка,

Гнилой корешочек.

 

 

 

* Перинатальный – относящийся к периоду, начинающемуся за несколько недель до рождения ребенка, включающему момент его рождения и заканчивающемуся через несколько недель после рождения ребенка.

* Итуруп (в переводе с айнского – “медуза”) – самый крупный остров южной группы Большой гряды Курильских островов.

* Мезоглея – соединительная ткань у кишечнополостных, выполняет функцию скелета у медуз.

* Планула – свободноплавающая личинка медузы.

* Лодочная песня – жанр айнского фольклора.

* Стрекательные клетки – клетки кишечнополостных (в том числе медуз), выполняющие функцию нападения на добычу и защиты от врагов.

* Айны – народ, древнейшее население Японских островов. Некогда айны жили также и на территории России, в том числе на Курильских островах. Происхождение айнов до сих пор остается неизвестным. Айнский язык – это язык-изолят, никак не связанный с другими языками мира.

* Пасе Камуй (то есть, «создатель и владетель неба») или Кандо Кара Камуй («божественный создатель миров и земель и владетель неба») – верховный бог в мифологии айнов.

* Кандык – в переводе с тюркского означает “собачий клык”. В словаре Даля приведено русское местное название кандыка – “гнилые коренья”.

* Курильские острова входят в Сахалинскую область России, но остров Итуруп оспаривается Японией.

 

Нет комментариев

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

-->

СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ

Вы можете отправить нам свои посты и статьи, если хотите стать нашими авторами

Sending

Введите данные:

или    

Forgot your details?

Create Account

X